Куда уходят гномы



Пять братьев, которые не похожи друг на друга,
и у каждого своя тропинка.

На лесной поляне в маленькой избушке из речной гальки, скрепленной и обмазанной глиной, жили пять гномов. Если их случайно встретить, то они показались бы совершенно одинаковыми – все пятеро бородатые, в зеленых штанишках и таких же курточках. Но если присмотреться внимательнее, то станет заметно, что гномы на самом деле не похожи друг на друга.
Представьте себе: наступает утро. Сюда оно добирается с некоторым опозданием, так как солнцу, чтобы забраться на макушки высоченных деревьев и осветить землю в лесу, нужно больше времени, чем проделать то же самое в поле, где ему всего-то достаточно зацепиться за краешек земли и, оттолкнувшись от него, выкатиться за горизонт.
Ну вот, хоть и с опозданием, но утро в лесу все-таки наступает. Первым просыпается самый старший из братьев-гномов. Первым просыпается самый старший из братьев-гномов. Он никогда не торопится. Неспешно натянув на себя штаны и курточку, он выходит на крыльцо, громко хлопнув дверью. За эту привычку громко хлопать дверью и всех будить ему и досталось прозвище Побудка.
Побудка медленно, словно задумываясь на каждом шагу, сходит с крыльца, направляется к клумбе с полевыми цветами, стряхивает на ладонь с ромашки каплю росы и нехотя протирает глаза, чтобы совсем проснуться. На этом его утренний туалет заканчивается – умываться он не любит.
Следом за ним из домика выскакивает самый младший из братьев, за свой незавидный рост прозванный Мизинчиком. Мизинчик – полная противоположность Побудке. Он стремительно скатывается с крыльца и врезается в заросли густой травы, совершая там форменный переполох. Кузнечики, пауки, жуки, муравьи разбегаются во все стороны, напуганные его радостным воплем: “ О-го-го! Жить на свете не легко – надо прыгать высоко, надо бегать далеко!” Через минуту из зарослей, как из морской волны, выныривает и сам Мизинчик, с головы до пят мокрый от росы. Дрожа и стуча зубами, он со всех ног мчится обратно в дом и ныряет под одеяло к Чистюле:
— Совсем з-з-замерз, п-п-пусти п-п-погреться! — Чистюля подскакивает, как ошпаренный:
— А ты ноги мыл? – кричит Чистюля, и его голос от возмущения становится противным, как у сойки. – Ты весь мокрый, ты весь грязный! Мои чистые простыни… ты запачкал мои чистые простыни! Убирайся немедленно! (Понятно, почему третьего гнома зовут Чистюлей?).
– Подумаешь – простыни, – бормочет обиженный прохладным приемом Мизинчик, – раз так, то и оставайся один, пойду к Колпаку. — Он принимает независимый вид и направляется к кровати, стоящей в самом темном углу комнаты, за дверью. Обитатель этого угла просыпается последним. Все дело в том, что он носит особенный, очень длинный колпак, конец которого всегда волочится по земле, и поэтому быстро пачкается. Каждый вечер, когда все уже спят, гном стирает свой колпак и сердито ворчит: “ Вот колпак, сшит не по колпаковски. Надо бы колпак переколпаковать – перевыколпаковать. ” Но так ничего и не делает: не хочет менять своих привычек. Наверное, он любит свой колпак, хотя тот и доставляет ему некоторые неприятности: мало того, что цепляется за каждую кочку, мало того, что приходится не высыпаться, так еще и имя приклеилось какое-то неблагозвучное – Колпак.
Тут от плиты потянулся вкусный блинный запах. Самтыгном, пятый из братьев, готовит завтрак. Он знает толк во вкусной еде и приготовление пищи никому не доверяет. В кладовке, ключи от которой днем и ночью болтаются у него на поясе, чего только ни припасено: по стенам и под потолком висят высушенные на солнце или в тени на сквозняке пучки трав, связки грибов и корешков, гирлянды диких яблок и груш, в мешочках из крапивы хранятся лесные орехи, шишки и семена, в дубовых кадушках – соленые грибы, моченая морошка да брусника, в березовых бочонках – варенья да меды…
Колпак потянул носом воздух, причмокнул и проснулся. Он перелез через Мизинчика, который никак не мог согреться, и пошел на кухню. На краю длинного, сплетенного из ивовых прутиков стола стояло блюдо с блинами. Их было так много, что Колпаку пришлось вскарабкаться на стул, чтобы дотянуться до самого верхнего. Самтыгном рассердился:
– Я тебя звал? Ты что, не можешь дождаться, когда все сядут за стол? Смотри, какой нетерпеливый. Ну, настоящий гном.
– Сам ты гном, – парировал Колпак, проглатывая наспех прожеванный блин.
Вот и разгадан нами секрет имени пятого из братьев. Когда он бывал кем-нибудь недоволен, то всегда говорил: – Смотри какой, ну настоящий гном. – А ему отвечали: – Сам ты гном. — Так его и стали называть.

От домика, где живут гномы, расходятся в разные стороны пять узких дорожек. Где-нибудь в лесу они могут сделать резкий поворот и слиться в одну широкую тропу, потом опять разбежаться в две или три стороны, снова встретиться, расстаться – в общем, ведут они себя, как хотят, так же, как и гномы.
Вот сейчас братья закончили завтракать и вышли из дома. За спинами у них зеленые рюкзачки, набитые едой и каким-то скарбом, который может пригодиться в походе.
Например, Самтыгном взял с собой удочку, и сразу ясно, куда он направляется: на лесное озеро ловить рыбу. А что будут делать в лесу остальные? Ну-ка, последуем за ними.
Каждый гном, выйдя за калитку, поворачивает на свою тропинку, которая утром уводит в самую чащу, зато вечером указывает путь домой.
Первым отправился в путешествие, конечно, Мизинчик. Он оседлал длинную палку и, представляя себя скачущим на коне, галопом преодолел видимый отрезок пути. Высокая трава поглотила его. Зато нам хорошо слышны его громкие выкрики (хотя сам он считает, что поет):
– О-го-го, о-го-го! Отправляюсь далеко. Не грози мне дикий лес, и я крутого нрава, хоть ты вырос до небес… м-м-м, ла-ла-ла… – здесь Мизинчик задумался в поисках подходящей строчки и, наконец, прокричал: – на тебя найду управу…на тебя найду управу! На тебя найду управу! – довольный собой повторил он несколько раз. Видимо, больше у Мизинчика ничего не сочинялось, и он замолчал. Сразу стало слышно, как жужжат пчелы, кружащиеся над цветами, гудит шмель, кто-то шуршит в траве. А вот оглушительно затрещали цикады – значит, скоро осень, хотя еще и август. Мизинчик остановился, прислушался ко всем этим давно знакомым звукам и взгрустнул: стало жаль, что лето заканчивается. Однако Мизинчик совсем не умел грустить. Он вспомнил про свою палку и снова помчался вперед. В его рюкзаке что-то брякало, звенело и булькало, но он не обращал на это никакого внимания. День был теплым и солнечным, запах травы бодрил и радовал, жизнь вокруг кипела – все были заняты своими делами. Значит, ничего плохого в ближайшее время не случится – зачем же грустить.
– О-го-го-го, о-го-го! – с восторгом заорал Мизинчик, – мы поскачем далеко. Мы поскачем высоко. У меня надежный конь – сильный, ловкий конь-огонь.
Оставим жизнерадостного Мизинчика на его тропинке и посмотрим, чем занят сейчас Самтыгном. Вон он идет с удочкой и ведерком в руках степенным шагом, ни на что не отвлекаясь, ничего не замечая, весь сосредоточенный на предстоящей рыбалке. Он размышляет, какую рыбу лучше ловить. Пескаря? Пожалуй, маловат. Щуку? Хищница. Чего доброго еще проглотит, и глазом моргнуть не успеешь. Сома? Его из-под коряги не вытянешь. Плотвичку? Больно юрка – сорвется с крючка или из ведерка удерет. И почему в нашем озере киты не водятся, – сожалеет Самтыгном, – спокойный, большой и, бывает, сам на берег выбрасывается. Мяса на год бы хватило. Самтыгном представляет себе жаркое из кита, или китовые котлеты, или зразы по-китовски, или… Тут в животе у него заурчало, слюнки потекли, и он решил, что пора перекусить: развязал рюкзак, достал из него корзиночку, испеченную из теста и начиненную нежным мясом улиток под ореховым соусом, сел на перевернутое вверх дном ведерко и стал есть… Потом у него в руке оказалась гренка, посыпанная свежей зеленью. Потом он вытащил из рюкзака пирожок с капустой и термос с чаем из пахучих трав. Потом выловил из маленькой кастрюльки ароматный, фаршированный овощами и грибами перчик. Потом… Впрочем, пусть Самтыгном хорошенько поест. Это займет у него, должно быть, немало времени. Поэтому мы вполне можем пока его оставить и посмотреть, что делает на своей тропинке Побудка.
Он, конечно, никуда не торопится. С озабоченным видом то и дело останавливается, что-то разглядывает в траве, наклоняется, распрямляется, будто делает зарядку. Интересно, чем это он таким занят? Вот, смотрите, Побудка снова наклоняется и тихонько бормочет себе под нос:
– Ах, какая красивая. Как же ты сюда попала? Такая неосторожная.
Между стволами чернобыльника и сурепки огромный черный паук растянул свою сеть, а сам затаился в ожидании добычи. Легкомысленная голубая бабочка (что-то редко они теперь встречаются в лесу), порхая с цветка на цветок, опьяненная сладким нектаром, не заметила ловушки. Она мгновенно прилипла к клейкой паутине, и чем больше билась, стараясь выбраться из нее, тем больше запутывалась. Паук, почувствовав колебания сети, понял, что добыча рядом и уже готовился наброситься на свою жертву. Однако Побудка этого не допустил. Взяв палку, он прогнал паука.
– Ишь, обжора, – сердито погрозил он пауку палкой, – поголодай немного, это полезно. – Затем Побудка помог бабочке выпутаться из паутины, содрать с крылышек липкие нити. – Ну, теперь лети, – сказал он, – да впредь будь осторожнее.
Несмотря на то, что бабочка спасена, настроение у Побудки совсем испортилось. Было жаль паука, ведь он остался голодным. “Паук не виноват в том, что природа сделала его хищником, – рассуждал Побудка, – чтобы ему не умереть, надо есть бабочек. А они такие красивые, беззащитные. Без них лес был бы скучным. Порхают с цветка на цветок, веселятся, радуются солнечному дню, и все вокруг, глядя на них, тоже чувствуют себя счастливыми». – Побудка вздохнул, остановился, задрал вверх голову, приставил ко лбу над глазами ладонь как козырек и взглянул на небо. Сначала он увидел верхушки деревьев, почти сомкнувшиеся кронами. Потом разглядел голубизну неба, кое-где промелькивающую сквозь трепещущую на ветру зелень листвы. И вдруг в какое-то мгновение луч солнца пробил толщу густо переплетенных друг с другом ветвей и упал Побудке в глаза. Он зажмурился и засмеялся: золотистый солнечный зайчик соскользнул с ресниц на щеку, и ей стало тепло и щекотно. “Как хорошо”, – подумал Побудка и, совершенно забыв про паука, пошел дальше, куда вела его тропинка.
На повороте ему на рукав села Божья коровка. Побудка осторожно переместил ее на ладонь, вспомнил детский стишок и громко произнес: – Божья коровка, лети на небко, там твои детки кушают конфетки, – задумался, потом пробормотал, – а может быть, котлетки, точно не помню. Знаешь, лучше не лети на небко, потому что твои детки едят что-то не полезное для здоровья. Оставайся здесь, – Побудка осторожно посадил жучка на лист тысячелистника, – он хоть и горький, но полезный, – добавил он, отправляя в рот белый пахучий цветок, – вот, смотри – я даже не поморщился.
Побудка очень хорошо знает, что полезно для здоровья, потому что он лекарь – лечит травами. Братья-гномы дали ему еще одно имя Скорая помощь. Правда, зовут они его так редко, только тогда, когда кто-нибудь поранится или заболеет.
– Вот и Скорая помощь подоспела, — говорят они страдальцу, — успокойся, сейчас все будет хорошо.
Вообще-то гномы болеют нечасто, и потому плохо слушаются полезных советов лекаря.
– Вот пристал, – возмущается Мизинчик, – не буду я есть твою крапиву, она кусается.
– А мы ее кипятком, – уговаривает его Побудка, – знаешь, сколько в ней витаминов, и кровь она улучшает.
– У меня кровь и так о-го-го, – отвечает ему Мизинчик. – На прошлой неделе наступил на колючку, так столько вытекло – о-го-го.
– Вот и ешь крапиву, – настаивает на своем Побудка, – она кровь останавливает.
– Я лучше малиной буду питаться, – сообщает Мизинчик, – она сладкая, вкусная.
– Малиной питаться нельзя, – увещевает его Побудка, – ею можно лечиться, когда простудишься.
– Ну, это ты уж слишком, – вступается за Мизинчика Самтыгном, – пироги с малиной, вареники с малиной, варенье из малины – раз вкусно, значит, полезно.
– Ничего не полезно, – возражает ему Побудка, – пищи должно быть мало, но она должна быть невкусной. Тогда ее много не съешь и не потолстеешь. А ты своими блинами да варениками подрываешь наше здоровье.
– А кто тебя заставляет это есть, сиди на своей крапиве, – сердится Самтыгном и, чтобы не поссориться, уходит на кухню, обстановка которой действует на него успокаивающе.
Чистюля и Колпак в таких баталиях не участвуют, они не очень понимают, что полезно, что нет, а едят, что хочется, и считают – это слишком мелкий предмет, чтобы о нем спорить: есть занятия и поинтереснее. Впрочем, гномы ссорятся редко – им некогда, так как все светлое время суток они проводят в лесу на своих тропинках, а ночью спят.
Тропинки же бегут и бегут в глубь леса. По одной из них бодро шагает Чистюля. Он всегда задерживается в походе дольше всех и возвращается домой последним, хотя уходит не очень далеко. А все потому, что любит порядок. На его тропинку стоит посмотреть: идеально прямая, она нигде не сворачивает в сторону, не петляет, не натыкается на деревья и густой кустарник, сквозь который пробраться можно только ползком, не скатывается в канаву и не тонет в большой луже. Чистюля оказался великолепным прокладчиком дорог. Он аккуратно засыпал все ямы, прорыл каналы, чтобы отвести воду из мешающих его строительству водоемов, а через весело бегущий среди травы ручеек перекинул простенький, но прочный деревянный мосток.
Сама тропинка выложена крупной совершенно плоской галькой. Наверное, на этом месте в незапамятные времена было море. Оно обкатало в своих бурных волнах острые камешки, превратив их в симпатичные разноцветные кругляши. Потом море ушло, а на гальку год от года, век от века, падала космическая пыль, и, в конце концов, прикрыла ее толстым слоем.
Однажды зимой в недалеких от леса горах выпало небывало много снега. А в один прекрасный весенний день выдалась нежданно жаркая погода. Солнце пекло, как в июле. Снег растаял сразу весь, и с гор устремилась вниз сильная молодая вода. Она своротила с места обломок скалы, который закрывал узкий и глубокий проход, ведущий в глубь земли к холодному чистому подземному озеру. Оно вырвалось наружу прозрачной упругой струей и побежало вниз тем самым ручейком, через который Чистюля перекинул свой березовый мосток.
Ручеек тек себе и тек, унося вниз, к лесу, частицы почвы, пока не обнажились россыпи доисторических голышей, среди которых попадались и очень ценные. Однажды Чистюля принес в домик гномов горсть янтаря, отчего Побудка пришел в неистовый восторг. Ну, уж этого-то при его сдержанности от него никто не ожидал. Оказалось, что желтый камешек, излучающий из самой своей сердцевины солнечный свет, необыкновенно лечебный и редко попадается в этих краях. У Побудки много всяких лечебных камней: сердоликов, нефритов, опалов… а вот янтарь до сих пор не находился. Интересно, откуда Побудка все знает и о камнях, и о травах, и о болезнях? Сколько ни спрашивали его об этом гномы, он не мог объяснить, как достались ему столь редкие знания.
Ну вот, Чистюля добрался до мостка, перешел через него. Дальше тропинка обрывалась. На свободном от деревьев пространстве простирались непроходимые заросли из чернобыльника, крапивы, полыни. И среди них, на солнечном пригорке, раскинул свои колючие ветки куст терна. Чистюля, встав на цыпочки, дотянулся до ближайшей показавшейся ему зрелой ягоды, сорвал, надкусил и тут же выплюнул: неспелая, терпкая – жалит язык, как оса.
Здесь, под кустом, в норке среди корней была припрятана им малюсенькая тачка, в которую он аккуратно сложил топор, пилу, кирку и много других инструментов, необходимых строителю дорог. Мастеровой Чистюля все это сделал сам, и теперь, разложив свои ценности на траве, немножко полюбовался ими, погордился собой, но совсем недолго, потому что не любил терять время зря. Сегодня он наметил очистить тропу от чернобыльника и полыни, выкорчевать корни, скосить траву и сделать разметку того места, где должно пролечь продолжение дороги.
Колпак, как и Чистюля, далеко от дома не уходит. Его тропа пролегает до плантации, а достигнув ее, останавливается, крутится на месте, и затем разбегается лучиками в разные стороны. Плантация – это большое, расчищенное от корней и сорняков поле, на котором Колпак выращивает лен. Весной поле зацветает мелкими голубыми цветочками, так что кажется, будто это краешек откололся от неба и опрокинулся на землю. Но сейчас лен отцвел, и только кое-где еще проглядывает запоздалая синева.
Посмотрим, куда это Колпак бежит с такой скоростью. Длинный тощий конец его колпака волочится по земле, цепляется за ветви кустов и вылезшие из-под земли корни деревьев, так что гному приходится время от времени останавливаться, чтобы высвободиться из очередной ловушки. В конце концов, яркий головной убор остается на колючем кусте шиповника сиять, как экзотический переспевший плод, налившийся краснотой под южным солнцем, а Колпак несется дальше. Растрепанные волосы, вспотевший нос – отчего такая спешка? А-а-а, понятно, гном бежит к ручью, чтобы поднять заслонку и пустить на свое поле воду. Эту систему орошения придумал Чистюля. Он прорыл канал, ведущий от ручья к краю плантации, а от него проделал множество канавок, по которым вода добирается до каждого корешка. Солнце поднимается все выше и выше, лучи его становятся все горячее, и Колпак торопится с поливкой.
Он очень дорожит своим полем. Думаете, гномы рождаются сразу в курточках, колпаках и штанишках? Нет уж, как и все – в пеленках. Это потом, когда начинают выбираться в мир, холод и жара заставляют их примеривать на себя разные одежки. Чего только ни перепробовали Колпак и его братья, чтобы зимой согреться, а летом спастись от жгучих солнечных лучей. Из листьев деревьев Колпак кроил рубашки и штаны, а шил их травинками, потом попробовал плести свой гардероб из сена, а тапочки мастерил из соломы, что-то вроде лаптей, в конце концов, перешел на бересту и резьбу по дереву – вырезал туфли из толстых веток липы, осины, клена. Что касается обуви, то опыт удался – деревянные башмаки оказались и прочными, и непромокаемыми, и всепроходными: в них можно было шлепать даже по болоту и не тонуть. А вот одежка никак не получалась: ее хватало на один выход из дома, да и то не было никакой уверенности, что она выдержит весь путь туда и обратно. Однажды Побудка вернулся домой мокрый, грязный и голый. Это заставило Колпака глубоко задуматься над конструированием одежды и изобретением материала для нее.
Как-то его сосредоточенный взгляд упал на паутину, которая в изобилии скопилась за печкой, куда почему-то никогда не заглядывали дежурные по уборке гномы. Колпак собрал ее метлой и стал экспериментировать: скатывал в шарик, потом скалкой пытался раскатать, как тесто, потом из этого нарезать кусочки и вытянуть их в нити – точно так, как делают домашнюю лапшу. Но паутина слипалась, потом не разлипалась, запутывалась. Из всего этого Колпак сделал два вывода: паутина не годится и надо найти, что годится. Это должно быть что-то, из чего можно делать нити и плести их, как паук плетет паутину.
Колпак стал пробовать все, что попадалось ему под руку, разделить на длинные волокна, и довольно скоро определил, что делить можно крапиву, коноплю и лен. Путем хитроумных опытов он научился из этих растений получать добротную пряжу для разных нужд. Конопля шла на веревки, мешки, паклю для стеганых одеял, зимних утепленных курток и даже для заделывания щелей в доме, чтобы не дуло. Крапива использовалась для мешочков, в которых сохранялись продукты, из нее вязались колпаки, тужурки и рюкзаки. А вот на рубашки, штанишки, носочки, простыни шел лен – это был тонкий материал. Но, если конопли и крапивы вокруг видимо не видимо, то лен отыскивался с трудом – он любит солнечные поляны, а их в лесу не так-то много. Вот Колпак и разбил свою плантацию.
Выращивать лен – дело хлопотное. Оттого-то и выглядит тропинка Колпака, если посмотреть на нее сверху, например с верхушки столетней сосны, как цветок на длинной ножке, серединка его – это голубое льняное поле, а от него разбегаются тонкие стежки, похожие на лепестки диковинной астры. Вот один «лепесток» потянулся к ручью за водой для орошения поля, другой – к небольшому холму, на котором когда-то давно из занесенного сюда шквальным ветром желудя вырос могучий дуб. Он дал сильное потомство, и теперь здесь стоит шумливый и звучный от птичьих голосов дубовый лес. В старых деревьях, где есть дупла, поселились белки. Их помет – прекрасное удобрение. Поэтому-то Колпак и проложил сюда дорожку.
Еще один «лепесток», по которому, видно, давно не ходили, потому что он стал уже зарастать травой, ведет к глубокой яме – здесь брали глину. Зачем она понадобилась Колпаку? А, понятно. Поляна, которую он выбрал под свое поле, – самая солнечная в лесу, но почва здесь песчаная, а, значит, сухая, потому что вода слишком быстро сквозь песок уходит в глубь земли. Все нам расскажут «лепестки» – какую большую работу проделал Колпак, сколько сил и желания вложил он в свою плантацию.
Вот сюда он вывозил песок на Чистюлиной тачке – виден след от маленького колеса. Вместо него уложил плотный слой глины, чтобы вода не просачивалась вниз, и корни растений могли до нее добраться. На берегу почти высохшего болота он снял густой травяной покров, выбрал из-под него чернозем, смешал его с песком, чтобы земля не была слишком жирной, перетаскал все это на свое поле, а дерн уложил на прежнее место, и от ямы осталась только впадина, поросшая травой. А вон там, на крошечной поляне он собрал первые семена льна – здесь и теперь еще растут несколько диких, никем не сеянных голубоглазых кустиков.
Колпак, наконец, добежал до ручья, и на поле хлынула чистая, холодная вода. Пока она плыла по канавкам, прогрелась солнцем и напиталась его энергией, растения сразу ожили, выпрямились и потянулись к небу – хорошие будут волокна, длинные, крепкие и шелковистые.
Жарко стало. Пойдем-ка к озеру – искупаемся, а заодно посмотрим, как ловится рыба у Самтыгнома. Над водным зеркалом, переливающимся голубизной и отражающим в себе плывущие по небу пышные белые облака, кружится тьма тьмущая всякой мошкары. Обессиленная, она падает в воду, и тут подхватывают ее жадные рыбьи рты. Только и видишь – побежали круги, это очередная хищница проткнула носом водную гладь и схватила свою жертву.
Четыре часа сидит на берегу Самтыгном, наблюдая за подвижным, чувствительным поплавком. Он давно съел все свои запасы и мечтает об обеде, а рыба все не ловится. Уже несколько раз прибегал Чистюля, чтобы проверить, хорошо ли работает лебедка, при помощи которой Самтыгном вытаскивает рыбин из воды: для гнома сом, например, что для человека кит. Но рыба все не ловится. А чего ей глотать насаженного на крючок полудохлого червяка, если в воде плавает несчетное количество совсем свежих мух и комаров. Когда Самтыгном потерял всякое терпение, поплавок осторожно дернулся, затем заметался из стороны в сторону, и леска натянулась. Самтыгном сразу оживился, вскочил на ноги и ухватился обеими руками за рукоятку лебедки, налег на нее тяжестью всего тела и повернул колесо, на которое наматывалась тончайшая леска, сделанная из жил издохшего от старости кабана и почти до костей изъеденного муравьями.
Рыбина вынужденно поплыла к берегу, но как только поняла, что ее затягивают на мелководье, собрала все свои силы, оттолкнулась хвостом от песчаного дна, взбаламутив воду, и рванула на глубину. Самтыгном не удержал колеса, которое стало быстро набирать скорость вращения, но рукоятку не отпустил, а вместе с нею сделал крутой поворот и камнем из рогатки полетел в воду. Рыбина, натянув до отказа леску, не догадывалась сорваться с крючка, но успокоилась или выбилась из сил и ходила по кругу почти у поверхности воды, рассекая ее спинным плавником и делая мелкие быстрые волны. Самтыгном барахтался на глубине, хотя с его росточком ему и у берега показалось бы не мелко.
Он громко взывал о помощи, но вряд ли бы его кто-нибудь услышал, если бы в это время тропа Побудки не пересеклась с дорожкой Самтыгнома, и он не оказался поблизости. Медлительный Побудка тут проявил удивительную для него прыть: столкнул в воду толстую палку, лег на нее животом, руками и ногами стал загребать, как это делают лягушки, и быстро приблизился к Самтыгному. Тот от испуга сначала хватал Побудку за руки и чуть не стащил его со спасательного средства. Но потом догадался уцепиться за палку, и Побудка отбуксировал его к берегу. Тут они вместе поднажали на рычаг лебедки, колеса завертелись, леска стала накручиваться на катушку, и рыбина повисла в воздухе. Она так устала, что больше не сопротивлялась.
Оба гнома, мокрые, выбившиеся из сил и возбужденные, упали на траву и стали стаскивать с себя одежду, чтобы просушить ее на солнце. Разглядывая себя голенького, Самтыгном удовлетворенно заметил:
– Хорошо, что я такой упитанный, поэтому не утонул.
– Говорил тебе, сколько раз говорил, – сердито закричал на него Побудка, – учись плавать, раз любишь рыбалку, на воде надо быть ко всему готовым. Говорил?
– Ну, говорил,– неохотно признался Самтыгном. – Но я и так бы не потонул – жир не тонет. А у меня его вон сколько, – он прихватил двумя пальцами складку на животе, считая ее толщину вполне убедительным оправданием своей лени.
– Откуда ты это взял? – свирепо посмотрев на него, снова не удержался от громкого возгласа Побудка. Он был очень расстроен и возмущен легкомыслием Самтыгнома.
– Из борща, – простодушно признался несостоявшийся утопленник, – в борще сало плавает сверху.
– Но ты же не одно сало, у тебя же есть еще и кости, – уже успокоившись, рассудительно заметил Побудка. – Утопленники бывают и очень толстыми, так что где бы ты теперь был, если бы я не оказался поблизости? Говори, будешь учиться плавать?
– Ну, буду, буду…только не теперь.
– Какой же ты все-таки разгильдяй, – незлобиво произнес Побудка и о чем-то глубоко задумался. И мысли у него, видно, были не очень веселые. А Самтыгном ничуть не расстроился, только у него от купания разыгрался аппетит, и он полез в свой рюкзак проверить, не осталось ли там чего-нибудь съестного. Не осталось.
– Послушай, Побудка, – с надеждой в голосе произнес он, – нет ли у тебя там, – тут он ткнул пальцем в рюкзак своего спасителя, – нет ли чего поесть.
— Посмотри сам, – разрешил Побудка. Самтыгном развязал узел и стал извлекать из рюкзака все, что попадалось ему под руку. Несъедобное он засовывал обратно, а съедобное раскладывал на траве. Порядок поглощения пищи у него был такой: сначала съедалось то, что не очень вкусное, потом то, что повкуснее, а самое аппетитное оставалось напоследок, чтобы уже нечем было заесть приятное ощущение. Поэтому Самтыгном начал трапезу с банального бутерброда с зеленью, а обожаемую им корзиночку, начиненную овощами и ароматным мясом улитки, отодвинул подальше, но глаз с нее не спускал, предвкушая невиданное удовольствие.
Тут с дерева спрыгнула быстрая белочка и в мгновение ока утащила любимое лакомство Самтыгнома. Он от неожиданности застыл с бутербродом у рта, опомнившись, протолкнул его весь между зубами, и, размахивая руками, замычал что-то несуразное. Побудка решил, что он подавился, и со всего размаха шлепнул его по спине. Самтыгном замотал головой, выпучил глаза, всем своим видом демонстрируя, что его не так поняли. Его напряженно вытянутая рука указывала на ближайшее дерево. Повернув голову, Побудка увидел изготовившуюся к прыжку белку. Она, не обращая никакого внимания на мычащего Самтыгнома, спланировала, управляя в воздухе пушистым хвостом, и довольно точно шлепнулась возле пирога с паштетом. Мгновение, и пирог оказался там же, где и корзиночка. Самтыгном вскочил, и, не жуя, помогая себе руками, протолкнул, наконец, в горло застрявший бутерброд.
– Ах, ты обжора! – возмущенно закричал он и замахнулся на рыжего зверька рукой. Тот спокойно поднялся по стволу повыше, но не убегал, видимо, обдумывая, не удастся ли еще чем-нибудь поживиться. Однако Самтыгном сгреб в кучу всю свою еду и прикрыл ее колпаком. Поняв, что больше ничего не перепадет, белка юрко скользнула по ветвям и исчезла. Самтыгном расстроился не на шутку:
– Самое вкусное, – причитал он горестно, – самое любимое утащила. Лучше бы я утонул.
– Типун тебе на язык, – шикнул на него Побудка. – Нашел из-за чего горевать…
А ну-ка, заберемся на столетнюю сосну и посмотрим на наших гномов с высоты. Ой, как далеко видно, и все они, как на ладони. Вон Колпак трудится на своем поле: рвет сорняки и рыхлит землю. Чистюля бежит с тачкой к ручью за голышами. Самтыгном и Побудка укладывают большую рыбину на тележку – хвост никак не умещается. Все заняты делом. Только маленький Мизинчик по-прежнему подстегивает своего деревянного коня и горланит новую песню собственного сочинения:
– О-го-го, о-го-го, солнце светит высоко, не допрыгнуть до него, а я и прыгать не хочу – я на облаке лечу. – Тут он замирает на месте, как вкопанный, очевидно, ему в голову приходит мысль о том, что если на облаке, то зачем тогда нужен конь, и Мизинчик с размаху закидывает палку подальше. Теперь он вытягивает руки вперед, как будто собирается нырнуть, и делает крутой вираж, очевидно, так он представляет себе полет на облаке. Не заметно для себя он «улетает» слишком далеко, а ведь скоро солнце спрячется за макушками деревьев, на лес упадет тьма, успеет ли малыш вернуться домой, найдет ли обратную дорогу. А ну-ка, возвращайся! Мизинчик, словно услышав нас, остановился, взглянул на небо и развернул свое летательное средство. Ничего, не заблудится, дорожка ведь теперь ведет к дому.

Кто-то теряется, кто-то находится, а кто-то уходит.

Первыми домой вернулись Побудка и Самтыгном: надо было поторопиться, чтобы рыбина не испортилась на такой жаре, да и ужин для братьев-гномов приготовить. Побудка пошел за дровами для печи, а Самтыгном принялся за разделку большого жирного карася. В уме он уже конструировал блюда, которые будет готовить, подбирал пряности, и у него потекли слюнки. Самтыгном бросил ножик, которым чистил рыбину, и пошел в кладовку чем-нибудь заморить червячка. Червячок оказался прожорливым – он заглотнул горсть орехов, желтую сочную дикую грушу, полбочонка малинового варенья, потом ему захотелось остренького, и он закусил парочкой маринованных огурчиков, затем…Тут пришел Побудка с дровами. Самтыгном с сожалением окинул прощальным взглядом свои запасы и вернулся на кухню.
Побудка неторопливо растапливал печь, но делал это так, как будто мимоходом, между другим делом, которое занимало его целиком. Он был сосредоточен на том, что происходит в его голове и сердце, поэтому нарушал последовательность раскладки огня, и тот никак не разгорался.
– Что ты такое делаешь? – не выдержал, наконец, Самтыгном. – Разве такое полено можно зажечь сразу? Надо сначала паклю положить, на нее мелкие щепочки, совсем все перепутал, ну, настоящий гном.
– Сам ты гном, – буркнул в ответ Побудка.
Растопить печь для гнома – не такое простое дело, ведь у него нет спичек. Еще совсем недавно гномы бегали за огнем к подножию небольшого вулкана, который постоянно изрыгал ручейки раскаленной лавы. Это занимало у них целый день и всю ночь, требовало много быстроты, ловкости и выносливости. Самый сильный из них – Чистюля, потому что строительство дорог заставляет его поднимать и перетаскивать много всяких тяжестей, – он и добегал до подножия вулкана, остальные останавливались там, куда хватало силенок добраться. Самтыгном, как самый неповоротливый, располагался поближе к дому, зато он умел лучше всех разводить огонь в печи.
Так вот, Чистюля добегал до огненного ручейка, дотягивался до него тем концом палки, на котором была намотана пакля, верхний слой ее был пропитан смолой сосен для лучшего возгорания, и со всех ног мчался назад. Когда он выбивался из сил, факел подхватывал Колпак, на это время расстававшийся со своим колпаком, и нес его почти весь оставшийся путь, немножко пробежки доставалось Мизинчику и Побудке, ну а Самтыгном большими усилиями передвигал свое упитанное тело на десяток шагов до печи и торжественно разжигал в ней огонь. Потом надо было постараться как можно дольше сохранять в печке тлеющий уголек для очередной растопки, чтобы не бегать слишком часто к вулкану.
Правда, Чистюля пытался добыть огонь и другим способом. Как-то на берегу ручья он нашел обкатанный водой и отшлифованный песком полукруглый, вогнутый посередине кусок горного хрусталя. Он приставил осколок к глазу и посмотрел. Видно было плохо, как в тумане, но Чистюля все-таки заметил, что трава, листья, ягоды и жучки вроде бы увеличились в размерах. Заинтересовавшись, он две недели потратил, чтобы добиться полной прозрачности, шлифуя хрусталь песком, землей, глиной, мягким чуть-чуть подсохшим мхом. У него получилась линза, хотя сам изобретатель об этом не догадывался и не знал, как можно ее использовать. Гномы развлекались тем, что разглядывали в увеличительное стекло все, что попадалось им на глаза.
– Ой-я-ей, – орал Мизинчик, ползая вокруг муравейника, – какие ужасные эти муравьи! Какие у них страшные челюсти! Ой, боюсь, боюсь! – и он покатывался со смеху.
– Ну, дай посмотреть. Я тоже хочу, – уговаривал его Колпак, но Мизинчик никак не мог оторваться от веселого занятия. И они чуть не поссорились.
– Будете ругаться – отберу, – пригрозил Чистюля и составил график, в котором каждому было назначено его время знакомиться с увеличенным миром.
Но скоро это занятие гномам надоело, да и дел накопилось. Линза осталась валяться в траве, и все про нее забыли. В один из очень жарких дней, когда гномы отдыхали от повседневных забот, ближе к обеду, Самтыгном, распаренный жаром пылающей печи, на которой что-то шипело в сковороде, высунулся в окно прохладиться и испуганно заорал: – Пожар! Горим!
Гномы выскочили на улицу и увидели, что над лужайкой стоит столб черного дыма. Когда огонь затушили, в центре пятна выгоревшей травы нашли закопченное увеличительное стекло. Чистюля поднял его, повертел в руках и пошел отмывать. Чистый прозрачный хрусталик он положил на подоконник в кухне сохнуть. Через час, когда Самтыгном пошел проверить, не затух ли огонь в печи, гномы снова услышали его вопль: – Караул! Горим!
Горел подоконник. Гномы снова потушили пожар и с подозрением уставились на Самтыгнома. Он попятился от них и замахал руками:
– Вы думаете – это я. Я что сумасшедший – свой дом палить. Это стекло. – И он указал на черный от копоти кусок хрусталя.
– Почему ты так решил? – удивился Колпак.
– Что-то мне подсказывает, – неопределенно пожал плечами Самтыгном.
Чистюля молча взял стекло и снова пошел его мыть. Тщательно протерев куском пакли, он засунул его в карман своей курточки. И на следующий день приступил к опытам. Он положил хрусталик в траву, уселся рядом и стал ждать. Время тянулось удивительно медленно, и Чистюля уже стал терять терпение, как трава загорелась. Стало ясно, что причина действительно в стекле. Но как это получается?
Чистюля встал, затушил огонь и положил стекло на новое место. Теперь он не спускал с него глаз. В какой-то момент он увидел, что луч солнца отразился в стекле яркой искрой, и трава загорелась. «Вот в чем дело, – подумал Чистюля, – стекло увеличивает силу солнца». Тут ему в голову пришла мысль, что ведь не обязательно сидеть и ждать, пока солнечный луч встретится с хрусталиком. Можно этому поспособствовать. Он взял стекло в одну руку, другой вырвал клок сухой травы и стал поворачиваться во все стороны, стараясь стать так, чтобы луч солнца, усиленный стеклом, упал на траву. Скоро ему это удалось. «Вот как можно легко добывать огонь», – радостно думал Чистюля. Вечером он всем рассказал о своем открытии, а на следующий день его продемонстрировал, запалив кусок пакли, а затем ею растопив печь. Теперь гномы больше не бегали к вулкану и не следили за огнем в печи, чтобы он не погас. Самтыгном легко овладел искусством ловли солнечного луча.
Однако такая беспечная жизнь продолжалась недолго. Откуда-то набежали тучи, закрыли небо, увеличительное стекло сделалось бесполезным, и было спрятано в сундук Чистюли, откуда никогда больше не извлекалось. Солнце оказалось ненадежным помощником. Гномам пришлось снова бегать к вулкану и поддерживать огонь в печи.
Но однажды Чистюля при мощении дороги уронил один бурый камешек на другой и заметил, как из него посыпались искры. Он сделал то же самое еще раз, и искры снова посыпались. Чистюля повторял свои опыты раз за разом и получал все тот же результат. Тогда он чиркнул камни друг о друга над пучком сухой травы, и она загорелась.
– Ура! – закричал Чистюля, – я изобрел огонь! – С этим хорошим известием он помчался домой. Там он на глазах у всех прямо на кухонном столе поджег клочок пакли. Гномы с изумлением смотрели на разгорающееся пламя, пока Побудка не заметил:
– А ведь мы горим. – Действительно, край стола, на котором Чистюля демонстрировал свое открытие, уже начал тлеть. Огонь потушили, а опыты перенесли в печь. Так был найден кремень и изобретено огниво. В конечном виде оно выглядело так: маленький рычажок приводит в движение два колеса, выпиленные из кремня, они трутся друг о друга, и между ними проскакивают искры, которые поджигают паклю. Тут было важно проявить прыть и так изловчиться, чтобы искры летели именно туда, где лежит пакля. Поскольку чаще всего с огнем имел дело Самтыгном, то у него это и получалось лучше всех.
Отобрав у Побудки огниво, он быстро разжег огонь и водрузил на плиту огромную сковороду, которую знали все поколения гномов, но никто не помнил, как она попала в этот дом. Скоро приятный аромат горячего льняного масла и жарящейся рыбы выполз из окон и дверей кухни наружу и понесся по лесным дорожкам, зазывая гномов к столу.

Громко хлопнула дверь. Если Побудка дома, то значит – это Мизинчик. Действительно, запыхавшийся Мизинчик стремглав влетает в дом и с размаху ныряет под кровать. Побудка приподнимает край одеяла и, заглянув под него, спрашивает, что случилось. Мизинчик выкрикивает сообщение, что возле дома пасется в-о-о-о-т такой козел с в-о-о-о-т такими рогами, но он его не испугался, а как дал ему, как дал по рогам…
– Ну, если ты ему дал по рогам, то чего же тогда залез под кровать? – резонно поинтересовался Побудка.
– Так он же мог дать мне тоже…
– У тебя же рогов нет, – засмеялся Побудка.
– Так у меня ж есть другие места, – заметил Мизинчик, вылезая из-под кровати. Побудка выглянул во двор и увидел маленького козленка, мирно пасущегося на лужайке.
– Какой же ты все-таки фантазер, Мизинчик, – усмехнулся Побудка.
– Ну и что, – выглянув из кухни, вмешался в разговор Самтыгном, – ты в детстве был еще фантазеристее. Помнишь, когда примчался домой весь голенький, то сказал, будто бы на тебя напал дракон и обглодал всю твою одежду, и если бы ты чуть-чуть зазевался, то и тебя бы проглотил, помнишь?
– Так то была чистая правда! – обиженно воскликнул Побудка. – Я тогда просто не знал, кто это был – вот мне и пришло в голову, что это дракон. А это была саранча! Ты же знаешь ее – все объедает на своем пути, оставляет голую пустыню…
– И голого Побудку, – покатился со смеху Самтыгном. — А козленка ты не бойся, — весело обратился он к Мизинчику. — Он теперь наш. У него, похоже, мать волки задрали, так я привел его к нам, когда за водой ходил к роднику. Не оставлять же его хищникам. Ты, Мизинчик, лучше подумай, как мы его назовем.
— Сиротой, — тут же, не задумываясь, выпалил Мизинчик.
— Какой же он сирота, — возразил Самтыгном, — у него теперь мы есть.
Мизинчик вышел на крылечко, сел на ступеньку и задумался. Оказалось, что дать имя козлу не так уж и просто. «Ну, какие у него особенности? – рассуждал Мизинчик. — Козел как козел. Бодается. Бодун, что ли. Нет, не красиво. Глазом косит. Глазик. Тоже как-то не очень…», – Мизинчик спустился с крыльца и осторожно подобрался к козленку, соблюдая безопасное расстояние, обошел вокруг него, но ничего, что бы могло стать именем, не обнаружил. На свой страх и риск он сделал еще пару шагов, чтобы рассмотреть козленка поближе. Тот насторожился, наклонил голову и, на всякий случай готовясь к обороне, продемонстрировал свои маленькие, едва начавшие пробиваться рожки. Вокруг одного из них Мизинчик разглядел черный ободок. «Вот, – обрадовался он, – будет Черныш».
Тут во дворе послышались бодрые голоса. Это вернулись Чистюля с Колпаком и, поливая друг друга водой из дубового ковша, смывали с себя серую пыль земли, громко фыркая от удовольствия.
– Эй, там, у бочки! – крикнул им Самтыгном, – ужин стынет! – Чистюля с Колпаком, мокрые и веселые, чтобы не обходить слишком далеко через дверь, сени, коридор, залезли в столовую через окно и оказались там первыми. Самтыгном вошел с огромным блюдом дымящейся жареной рыбы и, увидев Чистюлю с Колпаком, не удержался от замечания:
– Ишь, какие прыткие, настоящие гномы.
– Сам ты гном, – ответили ему дружным хором братья, рассаживаясь по своим местам и подвигая к нему свои миски.
Ужин прошел не скучно. Мизинчик сообщил, что он назвал козленка Чернышом.
– Он же белый, – удивился Побудка.
– А у него один рог из черного растет, – пояснил Мизинчик.
– Черныш, так Черныш, – согласился Самтыгном и стал яркими красками описывать, как он тонул, как чуть не утопил Побудку, как они оба спаслись и как вытягивали на берег в-о-о-о-о-т такую рыбину, как она не умещалась на тележке, и как они придумали, чтобы ее уместить. Все радовались вдвойне еще и потому, что беда миновала, что Скорая помощь как всегда поспел вовремя. Гномы хвалили Побудку, восхищались его смелостью и находчивостью, но он оставался спокойным и грустным. Скоро это было всеми замечено, посыпались вопросы, не случилось ли чего с ним, когда он совершал свой подвиг, не простудился ли, может, у него температура или чего болит? Но Побудка сказал:
– Нет, ничего у меня не болит, я очень даже здоров – просто это должно случиться завтра. – Тут все сразу замолчали и сделались серьезными. Только Мизинчик ничего не понял и стал приставать ко всем с вопросами:
– А что должно случиться завтра? А это страшное? А оно должно случиться обязательно или может не случиться? А с кем это случится – с Побудкой или со всеми? А… – Ему не отвечали. Все столпились вокруг Побудки, смотрели на него грустно и ничего не говорили.
Вечер был тихий и бесполезный – никто ничего не делал. Даже Колпак не стал сегодня стирать свой колпак. Только кто-нибудь из гномов, порывшись в своем рюкзачке, вытаскивал из него какую-нибудь вещь, подходил к Побудке и протягивал со словами: "Возьми, вдруг пригодится". Чистюля отдал свой любимый очень прочный и острый складной ножик, над конструкцией которого бился целый месяц, и круглый хрустальный шарик, который отшлифовал до полной прозрачности:
– Для твоих опытов с магией, – сказал он, – будешь на нас смотреть.
Самтыгном не без сожаления расстался с термосом, который был изготовлен из березовой бутыли с хорошо подогнанной деревянной пробкой, утеплен слоем пакли, потом каких-то листиков и упакован в плотную корзинку из тончайших ивовых прутиков. А еще он подарил Побудке лучший свой крючок, который ему Чистюля выковал из чистой меди, грузило-голыш с природной дыркой у самого краешка и катушку отличной лески из жил старого кабана.
Колпак слазил под кровать и извлек оттуда пару крепких деревянных башмаков, "еще ни разу не надеванных", и сундучок с разным скарбом. Покопавшись в нем, он вытащил зеленую льняную рубаху – "для маскировки", и такие же штаны, добавил к ним красный утепленный колпак "для зимы" и рукавички.
Охваченный энтузиазмом всеобщей щедрости, Мизинчик стал раскидывать свои вещи, пытаясь обнаружить в них что-нибудь ценное для подарка, но оно не находилось. Он даже карманы вывернул, но в них, кроме разноцветных камешков, не было ничего. И тут Мизинчик вспомнил, что в кухне на окне стоит крошечная коробочка, плетенная из соломы, а в ней живет его светлячок. Мизинчик всегда берет его с собой на свою тропинку, чтобы в темноте, если придется заблудиться, он освещал путь. Правда, малыш еще ни разу не задерживался в лесу дотемна, поэтому ему жаль было расставаться со светлячком, не испытав его. Но что поделаешь, если нечего больше подарить, а хочется быть таким же щедрым, как все. Отдавая Побудке коробочку, Мизинчик предупредил:
– Его надо кормить пыльцой и нектаром и давать ему капельку росы.
– Спасибо, – ответил ему Побудка, – я буду хорошо заботиться о твоем светлячке. Зато когда мне придется идти по темной дороге, я открою коробочку – станет светло, и я вспомню о тебе.
Мизинчик удивился, где это Побудка собирается ходить по темной дороге и почему это он там будет вспоминать Мизинчика, если на него можно здесь посмотреть: "Я ведь всегда дома", – подумал Мизинчик, но не стал никому задавать своих вопросов, потому что чувствовал – время для них какое-то неподходящее.
В этот раз все рано легли спать, но, видимо, только Мизинчик сразу погрузился в свои цветные сны. Остальные тяжело ворочались в постелях, о чем-то вздыхали, вставали попить водички, выглянуть в окно – какая нынче луна и не предвидится ли непогоды, желая, чтобы день был ясный и теплый.
Утро наступило, словно загаданное, яркое, искрящееся солнечными бликами среди зелени деревьев, ласковое и доброе. Побудка, как всегда, проснулся первым и, громко хлопнув дверью, разбудил остальных гномов. Они повыскакивали из своих постелей и бросились во двор. Побудка, не дожидаясь завтрака, уже шел по своей дорожке. У поворота он обернулся, помахал гномам рукой и исчез за стеной рослой, заслоняющей тропу травы. Ему помахали в ответ.
– А почему мы машем? – спросил Мизинчик, с удовольствием размахивая рукой. Но никто не услышал его вопроса.
– А кто будет махать нам, когда мы пойдем? – не унимался Мизинчик, выжидательно помолчал и открыл рот, чтобы еще о чем-нибудь спросить.
– Разве ты не понимаешь? – сердито остановил его Самтыгном. – Побудка ушел совсем.
– А почему он ушел совсем? – встревожился Мизинчик. – Зачем он ушел? Совсем-совсем? И не вернется вечером?
– Не вернется. Он услышал Зов и ушел, – пояснил терпеливый Самтыгном.
– А кто его позвал? – удивился Мизинчик.
– Его позвала Судьба, – сказал как-то торжественно Самтыгном и рукавом смахнул со щеки нечаянно выкатившуюся слезу. – Фу, совсем расчувствовался, – сконфуженно признался он Мизинчику, – жаль Побудку.
– Позвала какая-то судьба, и он ушел, и нас всех оставил! А мы его так любим, – возмутился Мизинчик, – а он нас бросил! И даже не позавтракал!
– Ничего ты не понимаешь, Мизинчик, – досадливо поморщился Самтыгном, – если Судьба зовет – надо идти.
– А зачем?
– Чтобы испытать ее и стать Великим.
– А чтобы стать великим, надо обязательно уйти, нельзя остаться и стать великим?
– Не знаю, Мизинчик, все уходят, – Самтыгном немного помолчал в задумчивости и произнес обреченно, – так принято у гномов. – Потом, вдруг вспомнив, добавил: – Говорят, в старину, очень-очень давно, никто уж и не скажет, когда, жил один гном – он стал Великим Хранителем. Вот ему не пришлось уходить и идти по дороге жизни, чтобы попасть в Гору Мудрецов. – Тут из Мизинчика вопросы посыпались, как горох из стручка:
– А почему он хранитель…он что-нибудь хранил? Сокровища, да? А почему гора называется Мудрецов?… А кто туда попадает?… А почему всем надо идти по дороге жизни, чтобы туда попасть?… А кому можно не идти и попасть?…А…? Почему…? Зачем…? Как…? – Самтыгном замахал руками, отмахиваясь от Мизинчика, как от пчелы, которая нашла медоносную цветочную поляну и кружит вокруг нее, и жужжит, и пританцовывает, призывая подруг вместе потрудиться. Убегая на кухню, он прокричал от дверей:
– Отстань, Мизинчик, вот вырастешь, и сам все узнаешь!
Любознательного Мизинчика такой ответ, конечно, не удовлетворил. Он покрутил головой во все стороны, чтобы выяснить, нет ли кого-нибудь поблизости, чтобы еще о чем-нибудь узнать, но все гномы уже разбрелись по своим тропинкам. "Хорошо бы что-нибудь съесть", – подумал Мизинчик, и пошел, было, в дом вслед за Самтыгномом, но, постояв на пороге, передумал и повернул в лес. Не слышно что-то сегодня его жизнерадостного голоска – видно, стихи не сочиняются. Мизинчик впервые с тех пор, как появился на свет, задумался о жизни. Какая она, что в ней главное, зачем он скачет на своем деревянном коне по лесной дорожке, что будет, если и его позовет Судьба и хочет ли он услышать ее Зов?

Прошло несколько дней, потом недель, и вот уже побежали месяцы. Гномы привыкли жить вчетвером. Время от времени вспоминали Побудку, говорили о нем, пытались представить, где он сейчас, что делает, какие совершает подвиги, кого спасает. Колпак собрал весь свой лен, вымочил его в ручье, помял камнями, чтобы стал помягче и разделился на волокна. Чистюля одолел поляну с чернобыльником и углубился в сосновый лес.
Только Самтыгном никак не мог оторваться от своей лебедки у озера. Его тропинка хитроумно петляла вокруг да около и всегда сворачивала к насиженному любителем рыбной ловли участку берега. Даже сбор пахучих трав, ягод, грибов не уводил ее слишком далеко. Вероятно, только тогда можно было бы ее принудить углубиться в лес, если бы в озере перевелась вся рыба или оно пересохло, и Самтыгному пришлось бы искать другое рыбное место. Мизинчик повзрослел, уже не скакал верхом на палке, не летал на облаках, а все больше тянулся к ближним горам. Его тропинка то обследовала темные пещеры, то взбиралась на опасные кручи, то подбиралась к самому выходу на поверхность горячей лавы или кипящего, дышащего паром гейзера. У него даже имя появилось другое. Все чаще гномы стали называть его Скалолазом.
В один прекрасный октябрьский день, весь светящийся последним летним светом и пылающий теплом, удивительно пахнущим незрелой осенью, такое время в народе называют бабьим летом, Мизинчик-Скалолаз не вернулся к ужину. Гномы никогда не садились за стол, если кого-нибудь среди них не хватало. Они ждали опаздывающего до последнего луча солнца, еще проблескивающего из-за горизонта. Как только над лесом сгущались сумерки, они шли искать пропавшего, хорошо зная, что никто не станет без причины задерживаться на своей тропе дотемна, когда лес начинает наполняться звуками, предупреждающими об опасности. Выглянув в окно, за которым синел вечер, быстро насыщающийся темнотой, Чистюля сказал:
— Пора идти, с Мизинчиком беда. Самтыгном, разводи огонь, запаливайте факелы. На тропе Скалолаза уже совсем ничего не видно.
Гномы молча повиновались ему.
Мизинчика было трудно искать, потому что в горах, на камнях, не заметно следов, много всяких трещин, куда можно провалиться, пещер, где легко заблудиться, стремительных речек и водопадов, перебираясь через которые, не дай бог поскользнуться и оказаться в воде – тогда вряд ли удастся добраться до берега, а если и повезет, и вынесет тебя на отмель, то случится это далеко от дома, поскольку скорость несущейся вниз, к равнине, реки огромная.
Гномы договорились держаться вместе, не упуская друг друга из вида, не разбредаясь в разные стороны, как они сделали бы это в лесу. Не привычные к горам, они опасались, что кто-нибудь из них, спасателей, сам попадет в беду. Добравшись по хорошо заметной тропе Скалолаза до подножия Первой Горы, они остановились, не зная, куда идти дальше. На всякий случай покричали хором, позвали Мизинчика – вдруг он где-то рядом, – но отклика не услышали, только горное эхо насмешливо отозвалось их же голосами, глотая окончания слов и, как горошины, рассыпая звуки: Мизин-н-н чи-чи-чи…, ты-ы-ы где-е-е, отзови-и-и…
Осветив факелами скалы и выбрав наиболее удобное место для подъема, гномы гуськом, стараясь точно следовать друг за другом, полезли в гору. Подниматься вверх оказалось непросто, потому что цепляться за выступы в камнях можно было только одной рукой – другая держала факел. Но гора становилась все круче, и факелы пришлось бросить. К счастью, выползшая на небо полная луна осветила склон тусклым мерцающим светом, неярким, но достаточным, чтобы разглядеть выступ в скале, за который можно ухватиться и не сорваться вниз. Гномы карабкались изо всех сил почти по отвесной стене, не зная, где искать Мизинчика. Только тревога за него вела их.
Ко всему еще и неверный лунный свет был погашен невесть откуда взявшейся непроницаемой тучей. Вслед за нею приползла еще одна, более сильная и злобная. Она стала выбрасывать из своей черной пасти длинные стремительные огненные языки, как будто хотела слизнуть соперницу, как жирная жаба слизывает с листа кувшинки зазевавшуюся стрекозу.
— Я больше не могу ползти, — простонал Самтыгном, — мои руки меня не тянут. — Он прижался кругленьким животом к горе, уронил голову на выпирающий из скалы угловатый камень, закрыл глаза и всем своим видом продемонстрировал, как он изнемог. Колпаку стало жаль Самтыгнома.
— Да, надо отдохнуть, -задыхаясь на подъеме, тяжело вымолвил он. - Вон, кажется, хорошая площадка. И скала сверху нависает. Если начнется дождь, она нас прикроет.
— Нет, надо идти, — возразил Чистюля, самый выносливый из всех гномов, — может, Мизинчику нужна помощь, может, он сорвался с горы и сломал ногу или совсем разбился. Может, он истекает кровью и ему нужна перевязка. Не падай духом, Самтыгном. Давай я тебе помогу. Эх, если бы была веревка!
— Я бы тебе дал веревку,- еле слышно проговорил Самтыгном, — но я не могу ее отвязать — у меня руки держатся за скалу.
— У тебя есть веревка, — обрадовался Чистюля,- что же ты раньше-то молчал. С ее помощью мы двигались бы гораздо быстрее.
— Ты же знаешь, что я запасливый, — гордо похвалил себя Самтыгном,- она у меня вокруг живота закручена.
— А я-то думаю, чего это Самтыгном хоть и потеет, но не худеет, а вроде как даже поправился, — засмеялся Колпак.
— Ничего я не поправился, — обиженно проронил Самтыгном, и голос его звучал уже гораздо бодрее, — просто веревка длинная…
— Где она у тебя тут? -Чистюля, как паук, быстро карабкаясь по камням, подобрался к Самтыгному.
— На поясе, под рубашкой, — уточнил Самтыгном, но рук от скалы не оторвал, хотя довольно прочно стоял ногами на широком выступе.
— Подвинься, — попросил его Чистюля и, пристроившись рядом, стал осторожно разматывать веревку: важно было не потерять равновесия, — но совсем ее отвязывать от Самтыгнома не стал, а закрепил второй конец у себя вокруг талии и полез вверх. Постепенно веревка натягивалась, и, наконец, стала упругой, как струна. Тогда Чистюля отвязался, конец веревки закрутил вокруг тяжеленной каменной глыбы и завязал одним из своих нераспутываемых узлов.
— Ты лезь, а я буду тебя подтягивать, — крикнул он Самтыгному.
— Не полезу, — заупрямился Самтыгном, — я ничего не вижу. — Было действительно темновато.
— А ты лови свет молний, — посоветовал ему Колпак, — молния сверкнула — заметь выступ и запомни, где он. А потом лезь до следующей молнии. Молния — заметил…Молния — заметил…
— Молния — заме-е-е-тил, — передразнил его Самтыгном, — как тут заметишь, если они мгновенно тухнут.
— Ладно, — Чистюля принял какое-то решение, — ты видишь ту площадку, о которой говорил Колпак?
— Вижу,- ответил Самтыгном.
— У тебя хватит сил до нее доползти?
— Не знаю, попробую, — пообещал Самтыгном и, наконец, оторвал свой живот от скалы: перспектива близкого и удобного отдыха придала ему силы.
Чистюля подтягивал веревку, помогая Самтыгному ползти вверх. Колпак подталкивал его снизу. Наконец, они достигли ровной поверхности в скалах. Оказалось, что это вход в небольшую пещеру.
— Вот что, Самтыгном, ты у нас лучший в мире повар, — решительно сказал Чистюля, — если с тобой что-нибудь случится, мы все пропадем, поэтому тебя надо беречь. Ты остаешься здесь и ждешь нас. А мы с Колпаком пойдем дальше.
Самтыгном не стал сопротивляться. Он понимал, что бросать друзей — дело неблагородное, но чтобы быть благородным, нужно делать зарядку и крепить силу мышц. А у него не осталось силы, даже чтобы съесть бутерброд, который он не забыл положить в карман перед тем, как отправиться в горы.
Чистюля и Колпак поползли выше.
— Эх, сюда бы Мизинчикового светлячка, — со вздохом сказал Колпак, — он бы указал нам дорогу. - И в ту же минуту рядом с ним запорхал вниз — вверх маленький, светящийся голубым сиянием шарик. Приглядевшись, Колпак с Чистюлей обнаружили в центре него веселого крылатого червячка, сильно напоминающего радостного пуделя, наконец, нашедшего потерявшихся хозяев. Он мельтешил перед ними и, наверное, вилял бы хвостом, если бы таковой у него имелся.
— Сейчас начнет лизаться, — предположил Чистюля, не любивший всяких проявлений нежностей. — Только не меня! — завопил он, увидев, что светлячок приближается к нему. — Облизывай Колпака, он к этому безразличен. — Но светлячку, видимо, было неинтересно нежничать с тем, кому это безразлично, и он, обидевшись, полетел вперед.
— Интересно, как он здесь оказался? — удивленно спросил Колпак. — Может быть, Побудка вернулся?
— Вряд ли, — усомнился Чистюля, — гномы, если уходят, то не возвращаются… во всяком случае, так скоро, — добавил он.
Светлячок то улетал вперед и даже терялся из вида, то неожиданно выныривал из-за какого-нибудь уступа, жизнерадостно вентилируя крылышками воздух, как будто не понимал, какая беда привела гномов в горы. А может быть, он чувствовал, что ничего страшного не случилось, что все обойдется.
Наконец, гномы добрались почти до вершины Первой Горы, но Мизинчика так и не нашли. Они уже отчаялись и подумывали перенести поиски на утро, когда солнце выползет из-за горных хребтов и осветит им путь, но тут Чистюля заметил впереди, чуть выше того места, где они сейчас находились, слабое прерывистое мерцание, как будто светлячок подавал им какой-то сигнал. Они поспешили к нему и обнаружили Мизинчика.
— Как ты мог…и руки целы, и ноги целы, — Чистюля поворачивал Мизинчика то одним боком, то другим, оглядывал и ощупывал его. По мере того, как обнаруживалось, что Мизинчик не падал с горы в глубокую трещину, не ломал костей, не растягивал сухожилий, а просто сидел на вершине, возмущение Чистюли росло. — Как ты мог!!! Мы так волновались! Бедный Самтыгном совсем похудел и истощился! А ты тут сидишь — совершенно целый! — Он поперхнулся и больше не находил слов — только размахивал руками и топал ногами. Светлячок отлетел от него на безопасное расстояние, а Колпак с Мизинчиком раскрыли рты и хлопали глазами, полными изумления — им никогда не приходилось видеть Чистюлю в таком гневе.
— Ну, чего ты так распалился? — миролюбиво поинтересовался Колпак. — Ничего же не случилось. Все живы и здоровы. — Чистюля и сам был удивлен: сколько, оказывается, в нем накопилось отрицательной энергии и как она легко, без всякого его сопротивления выскочила наружу. «Надо держать себя в руках, — подумал он, — чего это я распустился. Ну, поволновался, так что — в жизни всегда есть место для волнения, и каждый раз что ли выходить из себя. Ничего же, действительно, не случилось — прогулялись по горам, ночью, когда еще представится такой случай». Пока он так рассуждал сам с собой, Колпак и Мизинчик выжидательно смотрели на него, будто прикидывали, чего еще предстоит вытерпеть от темпераментного Чистюли? Но он снова удивил их, так как в мгновение ока сделался спокойным и добрым гномом, всегда готовым прийти на помощь, каким его знали многие годы.
— Ладно, — сказал он тихим повинным голосом, — пошли что ли, а то там Самтыгном, наверное, замерз. — В горах ночью, действительно, бывает холодно.
Спустились они довольно быстро, подстраховывая друг друга веревкой, да и темень стала прозрачнее: хотя солнце и не поднялось над горами, но оно уже посылало свои лучи в мир, готовясь раскрасить его яркими и веселыми утренними красками еще не поблекшей осени.
Самтыгном ждал братьев в пещере, дрожа от холода. Хорошо хоть ему было, где спрятаться от ледяного, как в декабре, ветра. Он уже совсем замерз и потерял терпение, когда услышал родные голоса. Его острый слух различил, прежде всего, тонкий и высокий голосок Мизинчика. Затем приятный баритон Колпака. Только Чистюля почему-то молчал, но Самтыгном был за него спокоен — куда он денется. Выскочив из пещеры, он бросился обнимать Мизинчика, от радости совсем забыв, что еще минуту назад не мог пошевелить даже одним пальцем на ноге.
— Живо-о-ой!!!- заорал он сиплым голосом. И все поняли, что Самтыгном простудился.
— Ну вот, еще одно несчастье, — сказал Чистюля грустно. — Теперь у тебя будет воспаление легких. И что мы будем делать с тобой без Побудки.
— А, — отмахнулся от него легкомысленный Самтыгном, — когда будет, тогда и посмотрим. Он никогда не делает предположений о возможных неприятностях, а предпочитает решать проблемы сразу по мере их возникновения. — Чего заранее волноваться. Будет… — не будет. Конечно, не будет. — И Самтыгном с новым рвением бросился обнимать нашедшегося Мизинчика. Он бы задушил его до смерти в объятиях, но тут ему в голову пришел вопрос: — Ну, если ты, Мизинчик, целый и невредимый, то почему ты пропал? Где это тебя носило? Я совсем истощился, ползя в гору, и, получается, без всякой пользы. — Он явно был озадачен неожиданно счастливым поворотом событий, потому что не любил совершать подвиги зря.
— Вовсе даже и не без пользы, — успокоил его Колпак, — вот смотри, — он стал загибать пальцы на руке, — мы испытали свои силы — это раз, мы проверили нашу дружбу — это два, мы потренировали свои мышцы — это три, мы… — тут он несколько задумался, пытаясь обнаружить еще какую-нибудь пользу, — мы узнали друг друга лучше, так как друг познается в беде — вот.
— Ну, тогда ладно, — смирился со своим подвигом Самтыгном, — только интересно же, где Мизинчик потерялся?
— Да не терялся я вовсе, — ответил ему Мизинчик, — а увлекся. Лез, лез в гору, а когда добрался до вершины, — увидел, что солнце уже почти скатилось с неба. Тут, наверху, еще светло, а внизу уже темно. Я как представил себе, что надо будет идти по лесу ночью, когда хищные звери выходят на охоту, ну и испугался. Решил, что лучше я на горе посижу. — Он помолчал и вдруг с восхищением произнес: — А солнце-то, когда заходит, такое красное, как пожар, и облака вокруг него такие розовые, и вишневые, и оранжевые, и всякие! Красиво! Из леса такого не увидишь.
— А мы такого и не увидели, — вздохнул Самтыгном, — что ж, пошли что ли, а то мне еще завтрак готовить. Я что-то сильно проголодался. — И гномы поползли по скалам вниз, поддерживая и оберегая друг друга.
Уже дома, уплетая за обе щеки пшенную кашу с малиновым вареньем, Колпак и Чистюля обсуждали неожиданное появление светлячка. Мизинчик, подкармливая светлячка розовым сиропом, молча слушал их рассуждения, не вмешиваясь в разговор старших, потому что ничего не мог сказать умного — у него не было никаких объяснений этому удивительному происшествию.
— Чего тут необъяснимого? — неожиданно для всех заметил Самтыгном, от которого вообще нельзя было дождаться, чтобы он заинтересовался чем-нибудь, далеким от поварского искусства. — Побудка ушел искать себе Учителя, так?
— Откуда ты знаешь, зачем ушел Побудка? — удивился Колпак.
— Путем логических размышлений, — важно ответил Самтыгном, — ремесло у него такое, тонкое. Чтобы лечить и знать природу вещей — без Учителя не обойтись. А чтобы стать Великим лекарем — тут такой Учитель нужен…
— Какой? — Мизинчик округлил глаза и навострил уши, чтобы услышать какую-то страшную тайну, немедленно выяснить, где она находится, и завтра же утром отправиться туда. Но Самтыгном его разочаровал: — Великий! — выпалил он.
— Ну, и что из этого следует «путем логических размышлений»? — Чистюля отнесся к заявлению Самтыгнома явно скептически.
— Следует, что Побудка нашел такого Учителя и уже кое-чему научился, — простодушно ответил Самтыгном.
— Чему, например? — не отставал от него Чистюля.
— Например, чародейству, — Самтыгном, рассердившись на непонятливого Чистюлю, шумно собрал грязные глиняные тарелки в стопку и понес их на кухню мыть.
— Побудка — чародей? Эта мысль не приходила мне в голову, — удивленно заметил умный Чистюля. — Мне даже трудно представить Побудку, нашего Побудку, волшебником. — Чистюле всегда немного не хватало воображения художника. Он был типичным мастеровым, строящим дороги, а не какие-то там воздушные замки.
— А я думал, что Самтыгном думает только животом, а он, оказывается, не только… — задумчиво сказал Колпак и вылез из-за стола. Говорить было больше не о чем, потому что решение Самтыгномом задачки с мгновенным перемещением светлячка из пункта А в пункт Б, хотя и неправильное, так как не подтверждено опытом, но единственное, поэтому его пришлось принять до выяснения новых обстоятельств.
Ночью гномов разбудило отчаянное блеянье Черныша. Самтыгном, пока было тепло, оставлял его у крыльца, привязав к перилам, чтобы не убежал в лес. И теперь козленок, напуганный кем-то, метался из стороны в сторону, стараясь оторваться от привязи.
– Это волки, – крикнул Самтыгном, и, схватив факел, сунул его в печь, запалил и тут же выскочил на улицу. За ним последовали остальные. Среди листвы ближайшего к домику гномов дерева, освещенного факелом, мелькнула гибкая тень какого-то зверька, и сверкнули два огромных глаза, в которых отразились сполохи огня.
– Это ласка, – сразу успокоившись, сказал Колпак. – Черныш ей не по зубам.
– Фу, – облегченно выдохнул Самтыгном, – на этот раз пронесло. Но вообще-то надо подумать о жилье для Черныша. Идет зима, станет голодно, и хищники почуют легкую добычу. – Он отвязал козленка, осторожно по ступенькам завел его в сени, затем выскочил на улицу, схватил охапку сена, заготовленного Колпаком для матрасов и подушек, бросил его в угол и строго сказал: – Ночуй пока здесь, а на улицу ни шагу.
На следующий день гномы были заняты постройкой прочного хлева для козленка. Проект постройки и все расчеты Чистюля сделал углем на куске бересты. Он учел даже то, что Черныш когда-нибудь вырастет, поэтому дом для него оказался просторным и удобным. Мизинчик, который вместе с Чистюлей возил гальку от ручья, в моменты передышки все время пристраивался полежать то в одном углу, то в другом, а когда на доме появилась крыша из густых веток ели, связанных шалашиком, он заявил, что и сам бы с удовольствием здесь пожил, если бы, конечно, построить печку.
– Чернышу печь не нужна, – возразил на это Самтыгном. – У него шерсть густая, поэтому живи с нами. Чем тебе плохо.
– И не плохо вовсе, – согласился Мизинчик.

Мизинчик боится первого снега, Самтыгном
изобретает сирену, а Чистюля выходит из леса.

Октябрь закончился непогодой. Заметались в воздухе легкокрылые зимние мотыльки. Подвластные причудам ветра, они то мчались куда-то, не разбирая пути, то замирали, нехотя опускаясь на еще не увядшую траву.
В это ненастное раннее утро в домике гномов громко хлопнула дверь. «Если Побудки нет, то это Мизинчик, — подумал проснувшийся Колпак и, повернувшись на другой бок, еще успел, прежде чем снова уснуть, недовольно проворчать, — куда это в такую рань…»
Мизинчик по своему обыкновению шумно, минуя ступени, спрыгнул с крыльца, чтобы посражаться с невидимыми врагами в густой траве, но остановился на полпути, еще не совсем понимая, что произошло с миром. Все вокруг казалось другим. Огромное пространство было захвачено неизвестно откуда взявшимися белокрылыми мушками, энергично устремленными с небес на землю. Мизинчик задрал голову, чтобы посмотреть, из чего это вылетают эти белоснежные существа, похожие на пушистые семечки одуванчика, но ничего не увидел, так как на его лицо мгновенно уселась какая-то холодная мокрая тварь, залепившая собой глаза, проникшая в нос и мешающая дышать. Мизинчик от ужаса истошно заорал, переполошив гномов. Они, как по сигналу тревоги, кто в чем спал, в том и выкатились на крыльцо, готовые прийти на помощь. Но, увидев Мизинчика в одиночестве сидящим на мокрой траве, остановились в недоумении: ничего грозного рядом не было. Что же так его испугало?
Чистюля подошел поближе и смахнул с лица Мизинчика налипший снег:
— Ты зачем здесь сидишь? — спросил он удивленно. - И чего орал?
— На меня что-то свалилось, прямо с неба, холодное, противное, и я ослеп, — дрожащим от недавнего переживания голосом прошептал Мизинчик, — страшное…
— Да это снег, — засмеялся Чистюля, — что-то вроде замерзшего дождя…
— А если к нему добавить меда или варенья, то будет мороженое…вкусное, — мечтательно заметил Самтыгном и заливисто расхохотался, — Мизинчик мороженого испугался! Ха-ха-ха! И нас — ха-ха-ха — до смерти — ха-ха-ха — перепугал!
Колпак тоже скрючился, схватился за живот и покатился со смеху. Глядя на них, заулыбался и Мизинчик, ему становилось все смешнее и смешнее, и он тоже повалился в траву рядом с Колпаком, дрыгая ногами и пытаясь сообщить друзьям-гномам, что он-то первый раз в жизни видит снег и никогда не пробовал его с вареньем.
Мокрой и веселой ватагой ввалились они в сени, громко топая, чтобы стряхнуть с себя снежинки. Самтыгном быстро растопил печь, напек блинов, заварил малиновый чай, выставил бочонок с медом, и гномы дружно сели за стол праздновать приход зимы. Первый снегопад у них было заведено встречать почтительным бездельем.
А после полудня выглянуло солнце, подмигнуло гномам лучистым глазом и в мгновение ока растопило слабенький белоснежный пушок, покрывший еще зеленую траву, превратив его в грязные лужи. Но ощущение случившихся перемен в природе не исчезло. День уже был особенным, и гномы, пребывая в отличном настроении, забавлялись на лужайке перед домом, кто как мог, и играли, кто во что горазд. Только Чистюля погрустнел и не веселился — он предвидел трудности в строительстве его дороги, которые принесет с собой осенне-зимняя непогода.
В этот день шумная компания гномов угомонилась поздно. Возбужденный общим весельем Мизинчик никак не мог уснуть. Он ворочался с боку на бок, вздыхал, тихонько похихикивал, вспоминая свой испуг при виде первого снега. Его рассохшаяся за лето кровать попискивала, поскрипывала, вздыхала вместе со своим хозяином. Колпак, тоже мучающийся бессонницей, зловещим шепотом прорычал:
— Устроишься ты, наконец, спать не даешь — скрипишь, скрипишь…
Мизинчик, вместо того, чтобы примолкнуть, чему-то обрадовался, сбросил одеяло и в одну секунду оказался у Колпака под боком.
— А скажи, Колпачок, — непривычно ласково обратился он к приятелю,- правда, сегодня весело было? А почему снег растаял?
— Потому что он не любит тепла, -пробормотал Колпак.
— А разве было тепло? — удивился Мизинчик.
— Для снега — да.
— А для гномов? — продолжал выпытывать Мизинчик.
— Для гномов уже холодно, — терпеливо отвечал Колпак.
— А почему мы не таем?
— Потому что мы теплоустойчивые, — Колпак еще продолжал сохранять терпение, но в его интонациях уже наметилась некоторая сердитость.
— А когда снег не растает, то как будет?
— Что – как будет?! Что – как будет?! — вот теперь видно было, что он по-настоящему рассердился. — Я спать хочу. Понятно тебе.
— Понятно, — миролюбиво ответил Мизинчик, — я завтра у тебя спрошу…- и он, быстро перебравшись на свою кровать, тотчас уснул.
А утром сияло солнце, будто вчера зима только на мгновение заглянула к гномам — погостила до обеда и умчалась в свои северные владения. Ан нет, она оставила заметки — серебристые следы инея на траве, значит, скоро вернется.
Мизинчик совершенно забыл, о чем хотел вчера расспросить Колпака. Он спрыгнул с крыльца и, не раздумывая, побежал по своей тропинке, ведущей к Ближним горам.
Колпаку вообще можно не выходить из дома, так как все его полевые старания уже завершены. Но утро было такое яркое, свежее, что позвало бы в дорогу даже ленивого. Колпак сразу нашел себе дело, которое бы оправдало его прогулку: он решил подыскать прочные дубовые ветки для изготовления зимних башмаков на всю семью гномов. Эти башмаки от летних отличались тем, что были не по размеру большими, ведь надо засунуть в них ногу в толстом носке. И подошвы у них были совершенно плоские и широкие, без каблуков, с суживающимися носами, да еще и задранными кверху, как у лыж, — это чтобы в них можно было скользить по снегу, а не тонуть в нем на каждом шагу.
Чистюля отправился посмотреть, не наделал ли выпавший, а потом растаявший снег беды на его дороге, ведь переполненный водой ручей, с огромной скоростью сбегающий с гор, мог разрушить мост или проделать канаву там, где она совсем ни к чему, или даже разлиться озером, так что ни пройти ни проехать. Хотя мало кто в этих краях ходит по мощеным дорогам, кроме самого Чистюли.
Самтыгному, как всегда, захотелось проведать свое озеро. Но пошел он без удочки, так как хорошо знал, что при переменах в погоде, особенно когда вода кажется тяжелой и какой-то вязкой, а купаться в ней совсем не хочется из-за того, что она холодная, рыба уходит на глубину и до нее не добраться. «Скорей бы зима, — думал Самтыгном. — Когда река подо льдом, вся рыба голодная. Продырявил дырку, опустил в нее крючок, она на него так набрасывается, что только таскать успевай, а если с тестом или с кашей, а еще лучше с червячком моли, которая в крупе заводится, — такой улов!» Самтыгном вздохнул, постоял на берегу без всякого дела и повернул к дому: ему печь топить и братьев кормить — не до гуляний.

Поздняя осень и зима — самое ленивое время: непогода то грязи намесит, то снегом засыплет — из дома не выберешься. А чем можно заняться, сидя у печки? Однако гномы не скучают. Чистюля с Колпаком устроили себе мастерскую на двоих. Сначала они для этого приспособили чердак. Чистюля для Колпака изобрел прялку, на которой можно вытягивать и скручивать нити, а потом придумал и ткацкий станок. Себе же он построил камнедробилку, верстак, тяжелый молот, горн, в котором можно плавить некоторые камешки, и еще несколько сложных приспособлений, предназначение которых гномы не понимали. Когда все это начинало крутиться и вертеться при помощи паровой машины, дом сотрясался от грохота, как при землетрясении, к тому же из всех щелей валил пар, и, казалось, что чердак сейчас взлетит вверх и скроется в облаках. У Самтыгнома падала с полок и разбивалась посуда, Побудка совершенно оглох, и у него шумело в голове, даже когда наступала тишина. Поэтому гномы не долго терпели этот завод у себя над головой, а собрались все вместе, построили подальше от дома что-то вроде просторного, неотапливаемого ангара и перетащили туда все Чистюлины изобретения вместе с ним и Колпаком.
Так что зимой Чистюля и Колпак работали в своей мастерской, да так увлеченно, что иногда забывали про обед. Сначала Самтыгном бегал за ними в мастерскую, но скоро нашел, что это слишком обременительно и не полезно для его фигуры, поэтому он сделал неожиданно для всех великое изобретение, чем удивил даже Чистюлю. Однажды, в обеденное время, пар, который должен был давить на поршни и приводить в движение паровую машину, вдруг сам по себе с шипением и свистом вырвался из котла, где кипела вода, хотя по всем правилам этого не должно было случиться. Перепуганный Чистюля обследовал котел и обнаружил, что к клапану, через который он спускает лишний пар, чтобы котел не взорвался, привязана веревка. Чистюля последовал в том направлении, куда она вела, и оказался у окна: конец веревки был протянут через форточку и скрывался где-то в глубине кухни. Рассерженный Чистюля влетел в дом и, не разбираясь, кто виноват, стал кричать, что какой-то бездельник чуть не испортил ему паровую машину, потому что спустил пар…Колпак тут же стал оправдываться, что он сегодня даже близко к мастерской не подходил, Побудка был занят какими-то опытами с лечебными камнями. Только у Самтыгнома никаких оправданий не нашлось. Да он их и не искал, а, напротив, с гордостью объявил, что догадался, как без усилий позвать Чистюлю на обед. И повел всех в кухню смотреть его приспособление.
Над окном веревка взмывала вверх, туда, где к стене были прикреплены один под другим три деревянных колесика с бороздками по всей окружности. Веревка скользила по этим бороздкам легко, потому что колесики крутились, причем среднее в обратную сторону по сравнению с другими. Внизу, почти у подоконника, был вбит в стену огромный штырь, на котором закреплялся конец этого хитроумного устройства для сигнализации. Самтыгном дернул за веревку, и в мастерской раздался рев вырывающегося из открывшегося клапана пара. Чистюля аж подпрыгнул от возмущения:
— Сейчас же прекрати, — заорал он. — Ты испортишь мою машину.
Самтыгном спокойно отпустил веревку и, не обращая внимания на гнев Чистюли, гордо взглянул сияющими глазами на братьев-гномов: — Ну, как я придумал?
Побудка и Колпак высоко оценили смекалку Самтыгнома, правда, Побудка при этом заметил, что, вероятно, все великие изобретения делаются лентяями, которые стремятся облегчить себе жизнь и избежать лишних движений.
— Тогда Чистюля — самый ленивый гном в мире, — засмеялся Самтыгном, — ведь у него больше всего изобретений.
— Не преувеличивай, — смущенно возразил Чистюля, пропустив мимо ушей предположение о его гигантской лени, — может быть, есть кто-нибудь, у кого изобретений больше, ведь мы не одни под солнцем.
— Может и не одни, -согласился с ним Самтыгном, — но других я не видел.
— И вообще, где ты взял эти колеса? — Чистюля нахмурился, очевидно, вспомнив, что он только что был сердит, — я их вчера целый день искал.
— Что, тебе жалко для хорошего дела? — ничуть не раскаиваясь, спросил Самтыгном. — У тебя под кроватью.
— А зачем ты лазишь под моей кроватью? -возмутился Чистюля. — Это моя подкровать!
— Смотри, какой жадный. Ну, настоящий гном.
— Сам — ты — гном, — дружно проскандировали братья и покинули кухню в очень хорошем настроении. Только Чистюля о чем-то задумался. Он беспокоился о будущем своей паровой машины. Но идея Самтыгнома ему понравилась, и он решил сделать паровой гудок, такой громкий, чтобы даже на своей тропе каждый гном мог его слышать. Вечером за ужином он рассказал о своем намерении. И Побудка предложил создать паровую азбуку.
— Например, что-то случилось дома, пожар или наводнение, нужна помощь — два длинных гудка. У нас гости: желанные — один короткий, нежданные — два коротких, незваные — один длинный…
Только здравомыслящий Самтыгном на это возразил:
— Чтобы гудок дудел, надо, чтобы кто-нибудь был дома, а нас днем всегда нет, а вечером мы все есть, и не за чем дудеть. А Чистюлю с Колпаком я итак позову своей сиреной.
Посовещавшись, гномы решили, что азбука будет состоять из двух слов: обед готов — один длинный гудок для опаздывающих.
Когда это было? Еще Побудка никуда не уходил. И Мизинчик не находился. Чистюля и Колпак уже давно не опаздывают к обеду, чтобы Самтыгном не испортил машину, и надобность в гудке совершенно отпала.

Зима в этом году была теплой и сырой. С неба то и дело вместо снега сыпался мелкий моросящий дождик. Но гномам нравилась такая погода — она позволяла им выходить из дома и вести обычную жизнь обитателей леса.
Чистюля продолжал строительство дороги. Самтыгном с Колпаком всегда уходили по утрам каждый по своей тропинке, но где-то в чаще леса они встречались, так бывало обычно осенью и зимой, когда двух гномов объединяла одна забота — прокормить свою семью. То грибов запоздалых насобирают, то ягод, примороженных первыми зимними холодами, то корешков накопают, то уже уснувших улиток из-под листвы наковыряют. По дороге еще и валежника соберут.

Однажды после ужина, когда гномы укладывались спать, взбивая свои подушки и матрасы из высушенного на солнце душистого сена, всегда молчаливый Чистюля вдруг сказал:
— Сегодня моя дорога вышла из леса, а дальше можно смотреть кругом, куда хватает глаз: ни холмика, ни кустика, все четыре стороны на виду, и я не знаю, куда идти. Но что-то мне подсказывает, что надо прокладывать путь прямо. Это будет легко и быстро. Но теперь я не смогу больше возвращаться домой. Я должен попрощаться.
— Ты хочешь сказать, что услышал Зов? — переспросил обстоятельный Самтыгном, чтобы удостовериться, правильно ли он понял Чистюлю.
— Я не уверен, но только я знаю, что должен идти. И у меня нет сомнения.
— Но если ты не уверен, то как же у тебя нет сомнения?! — воскликнул Мизинчик. - Может, ты подождешь, когда сомнение кончится, и тогда пойдешь? — Он с надеждой вглядывался в гномов, ожидая, что они его поддержат, но никто и не подумал с ним согласиться.
— Если гном решил уйти, значит, так надо, — веско ответил ему за всех Самтыгном,- давайте прощаться.
Погрустневшие гномы полезли в свои сундуки, котомки, мешки, чтобы отыскать там то, что может пригодиться Чистюле в дороге. Только у Мизинчика, как всегда, ничего не находилось. Он слонялся по комнате, засунув руки в карманы, и едва сдерживал слезы. Ему так хотелось расплакаться, но нельзя: ведь всем жаль расставаться с Чистюлей, но никто не пролил ни слезинки, потому что «недопустимо расстраивать гнома перед Великой дорогой, когда он отправляется на подвиги, чтобы испытать Судьбу». Так сказал Самтыгном. И Мизинчик не заплакал. Зато он вспомнил, что у него под подушкой лежит удивительный камень адулар, в котором концентрируется свет луны. Мизинчик нашел его в горах еще летом, но никому не показывал. Это была его тайна, о которой он решил не говорить братьям, чтобы воспитывать волю и отучиться от болтливости. Камень просто жег ему руки — так хотелось его кому-нибудь продемонстрировать, но Мизинчик выдержал. Поэтому он решил, что адулар дает силы и укрепляет волю. Конечно, он обязательно пригодится Чистюле. Мизинчик обрадовался тому, что у него обнаружился такой хороший подарок, и перестал грустить.
Рано утром Чистюля ушел: у гномов не приняты долгие проводы. И завтракать он не стал, потому что в дорогу лучше отправляться налегке. А найти себе пищу в лесу или в поле для гномов пара пустяков, ведь они любимые дети природы, и она не даст им умереть голодной смертью.
Вечером, после ужина, Самтыгном мыл посуду, а Мизинчик сидел за обеденным столом, подперев голову кулачками, и грустно смотрел в черное окошко, за которым ярко светился полный диск луны. Самтыгном с сочувствием поглядывал на самого младшего из семьи гномов, и в его сердце вползала жалость:
— Ну, чего ты совсем скис, — спросил он осторожно, — разве есть причина для уныния?
— Почему они все уходят, — с отчаянием воскликнул Мизинчик, — почему мы не можем жить вместе и никогда не расставаться!? Я не люблю расставаться и никуда не уйду, пусть судьба зовет меня, сколько хочет, — я не стану ее слушать.
— Еще как станешь, — утешил его Самтыгном, — если услышал Зов, значит, понял, для чего ты на свет появился и что полюбил больше всего.
— А сейчас я разве не понимаю? — удивился Мизинчик. — Я очень даже понимаю. Я Колпака люблю, и тебя люблю, и Побудку с Чистюлей любил.
— Почему же любил? — Самтыгном с сожалением посмотрел на Мизинчика. - Они ушли, но из твоей памяти никуда не делись. Вот закрой глаза — ты можешь их увидеть, если захочешь. Видишь?
— Вижу! — радостно вскрикнул Мизинчик.
— Ну, и что они делают? — поинтересовался Самтыгном.
— Чистюля катит тачку, а Побудка что-то варит в стеклянной колбе на огне, красное, а вот пошел дым – щас лопнет, нет, не лопнуло. — Мизинчик открыл глаза и восторженно прокричал: — Я их видел, как живых. А как это у меня получилось?
— Ну, ты же сам сказал, что ты их любишь, значит, они хорошо сохранились в твоей памяти, и ты вспомнил то, что было, восстановил увиденное когда-то, а получилось, как наяву.
— Но я никогда не видел, как Побудка что-то варит в колбе красное и дымное. Я на это в первый раз смотрел, — усомнился в правоте Самтыгнома Мизинчик. — Я их на самом деле видел.
— Так не бывает, у тебя просто хорошее воображение, потому что ты еще маленький, а все дети — фантазеры.
– И вовсе я не фантазировал! – рассерженно воскликнул Мизинчик. – Я их даже потрогать мог бы, если бы захотел. И поговорить с ними. И они бы мне ответили.
– Ладно, – миролюбиво согласился с ним Самтыгном, – пусть будет по-твоему: видел, так видел, наяву, так наяву. – Потом он немножко постоял и пошел домывать посуду, бурча себе под нос: – Потрогать, так потрогать. Трогай ни трогай, но так не бывает.

У Мизинчика появляется тайна.

Солнечный луч прыгнул на подушку к Мизинчику и пощекотал ему ухо. «Просыпайся», – наверное, прошептал он, потому что Мизинчик сразу открыл глаза и улыбнулся. Может быть, он решил, что пришла весна – луч-то был теплый. Мизинчик быстро отбросил одеяло, сунул ноги в вязаные домашние тапочки и подбежал к окну. Ночью выпал снег, а утром тучи разбежались, и все вокруг сияло и светилось солнечными искрами. С крыши капало. На карнизе, над самым окошком, повисла огромная сосулька и истаивала, истекала прозрачными, переливающимися всеми цветами радуги капельками. Мизинчик влез на подоконник, высунулся в форточку, чуть не выдавив прозрачный квадратик слюды, который гномами использовался вместо стекол, и слизнул одну такую капельку. Она показалась ему невероятно вкусной, и тогда гном оторвал от карниза сосульку, при этом ему пришлось так перегнуться наружу, что он бы наверняка вывалился на улицу, если бы бдительный Самтыгном не удержал его за ноги.
– Что это ты тут делаешь? – поинтересовался он.
– Добываю сосульку, – ответил ему Мизинчик.
– Зачем? – Самтыгном очень удивился. На его взгляд, это было совершенно бесполезное занятие.
– А ты лизни, – предложил Мизинчик Самтыгному, – лизни, ну, лизни, она такая сладкая, даже без варенья.
– Вот еще, – Самтыгном вовсе не оценил щедрости Мизинчика, – стану я пробовать всякую гадость, она, небось, с крыши всю грязь собрала, когда была снегом. И ты не лижи, а то заболеешь. Имей в виду, что Побудки нет, лечить тебя будет некому. – И Самтыгном не торопясь отправился на кухню. Мизинчик последовал за ним, так как у него появилось в голове много вопросов. А Колпак еще спал, поэтому поговорить Мизинчику было больше не с кем, кроме как с Самтыгномом.
– А почему с крыши капает? – приступил он сходу к выяснению заинтересовавших его обстоятельств жизни. – А почему капли не текут, а становятся сосулькой? А почему сосулька сделала лужу?
– Подожди, подожди, – остановил его Самтыгном, – давай по порядку. С крыши капает, потому что солнце стало греть, и снег растаял. Капли становятся сосулькой, потому что еще зима, на улице холодно, и они замерзают. А лужа образовалась, потому что топится печка.
Мизинчик было согласился с доводами Самтыгнома и направился за куском пакли, чтобы вытереть лужу, но по дороге его настигли сомнения. Он тут же вернулся в кухню, чтобы их развеять.
– А как это – снег тает, потому что тепло, и тут же замерзает, потому что холодно? А зачем он тает, если еще не весна?
– Ну, Мизинчик, ты задаешь такие вопросы, на которые я не могу ответить. – Самтыгном на мгновение оторвался от глиняного горшка, в котором что-то помешивал деревянным черпаком, и взглянул на Мизинчика. – В природе бывает много непонятного. Поэтому, если над всем задумываться, то некогда будет и завтрак приготовить.
Мизинчик, удрученный таким нелогичным объяснением холодного и одновременно теплого в природе, решил больше не приставать с вопросами к Самтыгному. Все равно толку от него не добьешься: он едой интересуется больше, чем всякими случаями в жизни. К тому же из горшка по всей кухне распространялся такой вкусный запах, что у Мизинчика слюнки побежали, и тут он обнаружил, какой хороший у него с утра бывает аппетит.
После завтрака Колпак и Самтыгном вышли на улицу и уселись на завалинке у солнечной стороны дома. Подставив теплым лучам свои бледные лица, они завели неспешную беседу о том, что уже февраль, солнце начинает греть, и пора высаживать на окне в горшках разные травы для рассады. Самтыгном мечтательно хмыкнул и добавил, что можно наломать веток березы и клена, поставить их в воду и скоро получить на ужин салат из молодых, нежных зеленых листочков.
Мизинчику эти разговоры были скучны. Он постоял немного рядом, ковыряя носком деревянного чоботка повлажневший снег и соображая, какое бы и свое словечко вставить, но ничего в голову не приходило, тогда гном стал осторожно отступать, не сводя лукавых глаз с братьев и демонстрируя полное внимание, но при этом увеличивая расстояние между собою и ими, пока не скрылся за углом – ему не хотелось выслушивать вопросы: куда пошел, зачем, разве тебе с нами не интересно,– на самом деле не интересно, но так ведь прямо не скажешь, чтобы не обидеть, хотя и врать не хочется, поэтому лучше уйти, не прощаясь.

Тропинка Мизинчика представляла собой кратчайший путь до подножия Ближних гор. Там она еще немного поднималась вверх, останавливалась у входа в сырую пещеру, едва освещенную солнцем сквозь дыру в своде. Затем, извиваясь, ползла вдоль быстрого подземного ручья, который не известно, откуда здесь взялся и куда пропадал, к противоположной стене, где светилось небольшое круглое отверстие. В него мог пролезть только очень маленький гном. Преодолев его, Мизинчик оказывался в лете. О, лунный камень адулар сделал свое дело – никому Мизинчик не проговорился об открытии тайного хода в другую страну.
Это было сказочное место. Когда бы Мизинчик ни пришел сюда, здесь светило солнце, потому что тучи не могли прорваться через вершины гор, ветры тоже не залетали в этот веселый край. Здесь царили свет, тепло, живительная влага, поднимающаяся днем испарениями с поверхности небольшого, идеально круглого озерца, лежащего на дне живописной долины, а ночью выпадающая обильной росой. Трава, цветы, деревья были полны никогда не увядающей буйной силы, благоухали ароматами и цвели яркими сочными красками.
До сих пор Мизинчик еще не решался спуститься с гор в долину. Он обычно садился на плоский, источающий из себя солнечное тепло камень и устремлял взгляд вниз. Его сердце билось все спокойнее и спокойнее, по телу растекалось расслабляющее умиротворение. Душа переполнялась счастьем. Ему хотелось бы никогда не уходить отсюда. Он совершенно забывал о родном доме, стоящем посреди холодного уснувшего леса и борющемся с зимней непогодой, о братьях-гномах – и ушедших, и оставшихся. Ни о чем не думал Мизинчик, а только во все глаза смотрел на эту сияющую красоту.
Если бы он мог летать, то вспорхнул бы сейчас и устремился к манящему чистой голубизной озеру. Но гномы не летают. А чтобы добраться до озера пешком, нужен, по крайней мере, день пути. Это не страшило Мизинчика. Но решимость его отправиться в путешествие сразу пропадала, как только он вспоминал об оставленных дома Колпаке и Самтыгноме. Он ведь не сказал им о том, что исчезнет, а потом вернется. Они могут подумать, что Мизинчик услышал Зов, и будут переживать – у гномов не принято уходить навсегда не попрощавшись. Нет, скорее всего они решат, что с ним что-нибудь случилось и будут ползать по горам в поисках хоть каких-нибудь следов, как это было прошлый раз. А потом он вернется и что им скажет? Мизинчик живо представлял себе несчастного Самтыгнома, которому придется зря совершать подвиг, и ему уже заранее становилось за это стыдно.
Он мог целый день без пищи и воды просидеть на камне, издалека разглядывая чуть покрытую легким светящимся туманцем загадочную долину, не решаясь поверить, что это видение – не сон, не мираж, а то, что существует на самом деле. Наверное, те гномы, которые там живут, очень веселые и беспечные, – думал Мизинчик. – Им не приходится преодолевать столько трудностей, чтобы пережить зиму, заботиться о запасах пищи и дров. (Тут Мизинчик вспомнил, как он с Колпаком осенью по грязи и под мелким моросящим дождиком перетаскивал большую кучу валежника под навес, чтобы дрова не отсырели, или помогал Самтыгному чистить грибы и солить их в березовых кадушках). У них круглый год есть тепло и свежая еда. Они каждый день могут бродить по своим тропинкам и не слушать никакого зова. Зачем куда-то уходить, если здесь так хорошо.
Вот и сегодня Мизинчик сидел на своем обычном месте и вглядывался в даль, влекущую и таинственную, не решаясь спуститься с горы вниз. Время бежало быстро. Солнце торопливо катилось по небу, наматывая на себя, как клубок – нитки, голубое пространство, окруженное зацепившимися за вершины гор серыми, пропитанными еще не пролившейся влагой тучами. «Пора идти, – подумал Мизинчик, – там, наверное, снежно и холодно. Самтыгном готовит ужин. Колпак топит печку. Они ждут меня». Мизинчик нехотя поднялся, взглянул еще раз на порозовевшую под лучами заходящего солнца поверхность озера и скрылся в пещере.

Самтыгном лепил вареники с брусникой, а Колпак, помогая ему готовить ужин, перетирал в деревянной ступке маковые зерна с медом, непрерывно глотал слюнки и облизывал пестик, пробуя на вкус маковое молочко. Самтыгном терпел, терпел и не выдержал:
– Ты что, подождать не можешь, Мизинчику ничего не останется. Какой нетерпеливый. Ну, настоящий гном.
– Сам ты гном, – буркнул в ответ Колпак, но облизывать пестик перестал.
Дверь отворилась, и на пороге появился весь засыпанный снегом и дрожащий от холода Мизинчик.
– Где тебя носило?– полюбопытствовал Самтыгном. – Интересно, какое такое дело может гнома выгнать из дома в этакую непроглядную метель?
Колпак отодвинулся от печки:
– Садись поближе, – предложил он Мизинчику, – согрейся. Сейчас ужинать будем. Мы с Самтыгномом, знаешь, какую вкуснотищу приготовили.
Мизинчик устроился у горячей печи на деревянном чурбачке, протянул ладошки к огню, и по всему его телу сразу разлилось живое тепло пылающих сухих поленьев.
– На-ка вот, выпей, чтобы не простудиться. – Самтыгном подал Мизинчику кружку с каким-то дымящимся свежезаваренным настоем. – Это зверобой, – пояснил он, – Побудка всегда заставлял нас это пить зимой, а мы не хотели. Теперь бы я этого выпил сколько угодно, только чтобы Побудка не уходил. – Самтыгном тяжело вздохнул и вернулся к своим вареникам, осторожно опуская их в кипящую воду.
«А дома тоже неплохо, – подумал Мизинчик, – приятно сначала сильно замерзнуть, а потом сильно согреться. И хорошо, что Колпак с Самтыгномом меня дождались, и что вкусно пахнет. И печка потрескивает дровами – хорошо, что мы их осенью спрятали под навес, и они не промокли. Хорошо, что за окном воет ветер, дует в трубу и раздувает пламя, а мы сидим в теплом доме, и нам все хоть бы хны», – Мизинчик повеселел, оживился и, мгновенно вскочив со своего чурбачка, прямо из-под руки Самтыгнома стащил пару горячих вареников, только что вытащенных из кастрюли, один протянул Колпаку. Тот подхватил его, обмакнул в тарелку с маковым молочком и целиком засунул в рот.
– Ну…ну. . – Самтыгном аж раздулся от возмущения, набрав в легкие побольше воздуха для того, чтобы погромче высказать свое обычное в таких случаях назидание, но братья его опередили: – Смотри, какие нетерпеливые – настоящие гномы, – прокричали они дружно за Самтыгнома и тут же добавили от себя: – Сам ты гном!
Ночью Мизинчик никак не мог уснуть. Раньше с ним такого почти никогда не случалось – сразу, как только голова касалась подушки, ему начинали сниться увлекательные сны, полные подвигов и приключений. А тут сон – ни в одном глазу, а в голове вприпрыжку скачут мысли. Сначала он обдумывал свое путешествие по Веселой стране, так он окрестил открытую им зеленую долину. Потом он стал сомневаться, правильно ли сделал, что ничего не сказал о ней братьям. На этих сомнениях он прочно застрял. Так и не выбрав: говорить или не говорить, – он отложил свое окончательное решение до утра: «Может, и решать ничего не надо будет, может, я сам не выдержу и проболтаюсь», – подумал он с облегчением и уснул.
Утром Мизинчик ел любимую манную кашу с малиновым вареньем, и каждая ложка этого вкуснейшего кушанья укрепляла его любовь к Самтыгному. «Если я его так люблю…если я его так сильно люблю, то почему же я ему не рассказываю, – рассуждал он, громко прихлебывая из большой деревянной плошки ароматный мятный чай. – Вот возьму и расскажу».
– Мизинчик, хочешь еще каши? – спросил его внимательный Самтыгном, с удовольствием наблюдающий, как Мизинчик утоляет свой молодой аппетит.
– Не-а, лучше варенья, – и Мизинчик с нежностью стал думать о Самтыгноме: «Какой же он все-таки добрый, мы с Колпаком все дни где-то ходим, путешествуем, а он сидит в своей кухне, топит печку, варит и ничего не видит, никаких открытий не делает – варит и варит и моет тарелки». – Мизинчику стало жаль Самтыгнома, и он тут же решил рассказать ему о Веселой стране.
После завтрака Мизинчик уселся поудобнее на своем чурбачке у печки, настраиваясь на долгий разговор. Самтыгном, догадавшись, что сейчас Мизинчик начнет задавать свои бесконечные и трудные вопросы, схватил дубовое ведерко и почти бегом помчался к двери.
– Самтыгном, ну, пожалуйста, не уходи, – взмолился Мизинчик, – давай поразговариваем.
– Да мне вода нужна – посуду мыть, – Самтыгном все-таки, было, сделал попытку улизнуть, но Мизинчик выпалил:
– Мне надо тебе такое рассказать – секретное. – Самтыгному стало любопытно, что это за такое секретное, и он присел на краешек скамейки, поставив пустое ведро у ног, готовый каждую минуту к бегству.
– Вот скажи, Самтыгном, если я хочу уйти, но не ухожу, то что это такое, что меня удерживает, почему я не могу взять и пойти, куда хочу?
– Разве ты не ходишь, куда хочешь? – удивился Самтыгном.
– Да, я хожу, конечно, но всегда к вечеру возвращаюсь. А если я уйду и не стану возвращаться?
– Ты что – услышал Зов? – всполошился Самтыгном.
– Да, нет, никакого зова я не услышал, – успокоил его Мизинчик, – просто я уйду далеко и не успею вернуться.
– Если гном идет на свою тропинку, – строго сказал Самтыгном, – то он не должен уходить так далеко, чтобы не успеть вернуться, потому что в лесу, а тем более в горах его подстерегают всякие опасности, и другие гномы станут волноваться и искать этого безответственного разгильдяя.
– Ну, ладно, вы меня уже искали, но тогда я разрешил себе уйти так далеко, это вышло случайно. А сейчас мне так хочется, очень–очень, но что-то внутри меня сидит и не разрешает. Вот что это?
– Что-то я тебя не понимаю, Мизинчик, – задумчиво произнес Самтыгном, – куда это ты собрался, и кто тебя не пускает? Иди, пожалуйста, только к ужину успей.
– А если я не успею?
– То мы пойдем тебя искать.
– Да я ж о том и говорю, что как представлю, что вы меня искать пойдете, то так и сижу на том камне и никуда не спускаюсь. Почему, когда мне хочется спуститься, я вспоминаю о тебе и Колпаке?
– Ты не решаешься нас беспокоить, – подумав, ответил Самтыгном.
– А почему?
– Наверное, ты нас любишь, – рассудительно заметил Самтыгном.
– А разве Побудка и Чистюля нас не любили?
– Любили, и мы их любим.
– Но они же ушли.
– Ушли, – согласился Самтыгном. – Они услышали Зов судьбы, и долг каждого гнома ему повиноваться.
– А откуда взялся этот долг? – Мизинчик не хотел отступать, не добившись ясности.
– А-а, понял, о чем ты говоришь, – радостно воскликнул Самтыгном. – У тебя есть чувство долга перед нами с Колпаком. Оно живет внутри каждого порядочного гнома и не дает ему совершать глупости, которые могут причинить всякие неприятности другим гномам. А на каком это камне ты сидишь и собираешься не вернуться?
– Ой, я тебе сейчас такое расскажу…только поклянись, что ни с кем не поделишься! – воскликнул Мизинчик, – …кроме Колпака.
– Клянусь, что ни с кем, кроме Колпака, – легкомысленно заверил Мизинчика Самтыгном, потом подумал и удивился, – а с кем тут еще можно делиться? Никого же нет.
– Ладно, – согласился Мизинчик и рассказал Самтыгному о Веселой стране и о своем непреодолимом желании ее исследовать. Самтыгном отнесся к намерению Мизинчика очень серьезно. Он даже встревожился. И первым его побуждением было запретить этому неопытному и неосторожному маленькому гному уходить так далеко от дома, но сдержался, подумав, что, может быть, путешествия и есть призвание Мизинчика, а открытие других земель – его предназначение. Значит, бороться с этим бесполезно, но надо как-то помочь избежать ненужных опасностей.
– Знаешь, Мизинчик, – сказал Самтыгном,– я бы пошел с тобой. Мне даже очень хочется, ведь я здесь, на своей кухне, почти ничего не вижу и не знаю, но, боюсь, я застряну в том узком проходе в конце пещеры. Ведь ты говоришь, что сам еле пролазишь, а ты вон какой тощий – одни кости, а у меня на костях вот сколько наросло, – Самтыгном гордо похлопал себя по кругленьким бокам, – да и по горам я ходить не умею, придется тебе тащить меня на веревке. А я ведь тяжелый – ты выбьешься из сил, и мы вместе не дойдем. – Тут Самтыгном живо представил себе, как он с Мизинчиком умирает от голода посреди какой-то незнакомой долины, где, может быть, и пища вся не съедобная, например, ядовитая или еще хуже – невкусная, и ему стало себя жалко. Он решил в последний раз поесть, и его рука сама потянулась к тарелке с утрешними пирогами.
– Не расстраивайся, Самтыгном, – утешил его Мизинчик, – я и сам не пропаду. Я хоть и худой, но очень сильный. – И он, обхватив Самтыгнома за то место, где должна быть талия, приподнял его над полом.
– Ой-е-ей, – завопил Самтыгном противным голосом, – поставь на место – уронишь!
Одернув на себе задравшуюся тужурку, он рассудительно заметил:
– Одному никак нельзя – мало ли что может случиться в дальнем походе. Возьми с собой Колпака. Он всегда был у нас самым выносливым после Чистюли. На него можно положиться. К тому же он почти такой же тощий, как ты, только длинный.

Целую неделю гномы готовились к путешествию. Самтыгном пек пироги, сушил лепешки, провел ревизию своих припасов, и все, что могло долго храниться в жару и переносить повышенную влажность, упаковывал в изготовленные из крапивы мешочки. Здесь были сушеные в тени или на солнце фрукты, травы, соленые в маленьких кадушечках грибы, моченые ягоды, вяленая и копченая рыба. Но особенно постарался Самтыгном напечь пирожков со всевозможными начинками. Когда Мизинчик увидел эту гору припасов, из-за которой даже толстого Самтыгнома не было видно, он чуть не умер от смеха:
– Ну, Самтыгном, никак ты тоже собрался с нами – нам одним с Колпаком всего не только не съесть, но и не донести. – Мизинчик стал разгребать большую кучу провизии, заглядывая во все мешочки. – Ясно, ты решил отправить нас из дома на подольше, если туда мы это и дотащим, то обратно вряд ли, придется все съесть, а на это нужно много времени. – Он решительно отодвинул в сторону всевозможные бочонки, переполовинил сушеные фрукты, из пирожков оставил только свои любимые – с малиной. Но зато выгреб все запасы ягод лимонника, который хорошо поддерживает силы в пути, и уложил их в своем рюкзаке сверху, чтобы можно было быстрее достать. Не забыл прихватить маленькую подушечку и две простыни – для себя и Колпака. Лучше бы он взял одеяло, но ему показалось, что раз они идут в лето, то ничего теплого не понадобится.
Самтыгном очень расстроился, с обиженным видом он молча наблюдал за сборами, и от огорчения прибег к своему проверенному способу успокоения нервов – жеванию. Через некоторое время гора пирожков значительно помельчала, а Самтыгном заметно повеселел.
– Смотри, как бы вам там не изголодаться, – сказал он задумчиво, – это здесь все кажется лишним, а потом может не хватить.
– Ты просто не представляешь себе, Самтыгном, куда мы отправляемся. Там сейчас лето, – как можно убедительнее произнес Мизинчик, – там и ягод, и грибов, и трав, и корешков всяких, и улиток, и рыбы в озере. Что, у нас с Колпаком рук нет? И наловим, и наварим. Только надо не забыть огниво и леску с крючком.
– А ты хоть умеешь ими пользоваться? – усомнился Самтыгном. – Ведь тебе еще не приходилось делать ни того, ни другого.
– Зато Колпак все умеет. – «Все-таки Мизинчик еще очень легкомысленный», – подумал Самтыгном, но вслух этого говорить не стал.
Колпак тоже времени зря не терял. Выточил из кремния, помните камень такой, из которого искры летят, четыре запасных колесика для огнива, сплел из толстых волокон конопли прочную веревку, чтобы легче было подниматься в гору и спускаться с крутых откосов. При этом он подозревал, что с ее помощью можно будет и по деревьям лазить. Если, например, на земле окажется опасно ночевать, то придется устроить гнездо на ветвях, а поднять его вверх вместе с его обитателями как раз и удастся при помощи веревки. Только для этого нужна компактная лебедка – несколько колесиков, которые бы легко прикреплялись к стволу дерева.
Задумав такое сложное сооружение, Колпак очень пожалел, что нет рядом Чистюли. Тут он вспомнил, как Чистюля проводил опыты с крыльями погибших ворон, пытаясь с их помощью слететь с чердака. Ему это удалось, правда, головой в бочку с дождевой водой. Но теперь бы он наверняка уже построил какой-нибудь летательный аппарат, тогда не надо было бы ползти в горы, а перелететь через них – пара пустяков.
Колпак подумал даже, а не изобрести ли ему самому что-нибудь этакое. Он несколько минут в глубокой задумчивости смотрел в небо, но ничего там не углядел и, тяжело вздохнув, оставил свои мысли недодуманными. Теперь он полностью сосредоточился на лебедке, вспоминая все виденные им подобные сооружения, но опыт Самтыгнома с его кухонной сиреной ему пригодился более всего.
И вот приблизился назначенный для похода день. Самтыгном уже с вечера был расстроен. Он оставался совсем один.
– А если со мной что-нибудь случится, кто мне поможет? – жалобным голосом спрашивал он то у Колпака, то у Мизинчика.
– Ну, перестань Самтыгном, держись бодрее, – уговаривал его Колпак, – с веселыми гномами ничего не случается. Ты нас жди, и это тебя отвлечет от мрачных мыслей. А мы будем чувствовать твою заботу.
– А если вы не вернетесь, то я всю жизнь буду один, – не слушая Колпака, хныкал Самтыгном. – Мне теперь и пирогов не захочется.
– Перестань, Самтыгном, – сердился Колпак, – беду накличешь. Ты, главное, верь, что мы обязательно вернемся, и очень голодные, так что ты начинай уже теперь готовить нам ужин, что-нибудь особенное, праздничное. – Самтыгном сразу оживился и стал думать о том, что бы такое приготовить вкусненькое, чтобы Колпаку и Мизинчику понравилось, когда они вернутся.
– Может быть, мои любимые корзиночки с мясом улитки, – предложил он.
– Почему это твои любимые? – возмутился Мизинчик. – А я люблю манную кашу с малиновым вареньем.
– Нет уж, – решительно возразил Колпак, – в манной каше ничего праздничного нет, даже с вареньем. Ты думай, Самтыгном, думай. У тебя еще много времени.
И все переживания, кроме, конечно, кулинарных, оставили Самтыгнома. Он легко снял с печи глиняный горшок с каким-то теплым варевом для Черныша и пошел его кормить. Вернувшись, откинул одеяло, улегся в свою теплую, уютную постель и сразу уснул. Ему снилось, как Мизинчик с Колпаком, усталые и худые, еле волоча ноги, идут по тропинке, ведущей к дому, а тут стол ломится от всяких яств, и Самтыгном широким жестом руки приглашает их откушать. Колпак и Мизинчик, совершенно изголодавшиеся в своем походе, с жадностью набрасываются на еду и вовсю хвалят лучшего в мире повара. А Самтыгном с любовью и удовольствием смотрит, как быстро, прямо на глазах, толстеют Мизинчик и Колпак. И вот они уже превзошли самого Самтыгнома. На его лице всю ночь цвела счастливая улыбка, и проснулся он в прекрасном расположении духа.
Чтобы не огорчать Самтыгнома долгими проводами, Колпак и Мизинчик встали пораньше и тихонечко, на цыпочках, вышли из дома, даже не хлопнув дверью. Проснувшийся Самтыгном, обнаружив, что остался один, даже не расстроился: он сразу же стал ждать и надеяться на благополучное возвращение его братьев-гномов. К тому же его голова была занята обдумыванием праздничного ужина, которым он будет кормить великих путешественников и исследователей неизведанных земель.

Колпак и Мизинчик отправляются в Веселую страну,
где их ожидают не совсем веселые приключения.

Утро выдалось хмурым и слякотным. Накрапывал мелкий дождичек. Лучше бы, конечно, шел снег. Пока гномы по тропе Мизинчика добрались до пещеры, то совсем промокли, а потом еще и замерзли. У Колпака от холода стали стучать зубы, он дрожал и ежился. С его тяжелого рюкзака капала вода, а его колпак превратился в грязную обвисшую тряпку. Мизинчик не мог смотреть на него без жалости. «И зачем только я взял его с собой, – думал Мизинчик, – он ведь уже старый , и сил у него осталось немного, еще заболеет в дороге».
– Ты уж держись, Колпачок, – сказал он ласково, чтобы подбодрить своего спутника, – скоро уже придем, а там солнце горячее.
– А я что? Я ничего. Я и не устал совсем, – неожиданно для Мизинчика бодро ответил Колпак. – Я даже еще и не весь мокрый. Вот потрогай, у меня макушка сухая, – предложил он, подставляя свою голову Мизинчику и сдирая с нее прилипший к вискам колпак. – Только вот замерз немного.
Путешествовать по пещере было ничуть не легче, чем подниматься к ней. Из-за дождя и таяния снега где-то в горах подземная река разлилась и затопила тропу. Чтобы добраться до светящегося отверстия в конце пещеры, гномам пришлось лезть по выступам на ее стенах. Колпак, непривычный к хождению по горам, нащупав опору под ногой, долго висел на ней, собираясь с силами, чтобы перебраться к следующему выступу. Быстрый и опытный Скалолаз-Мизинчик успевал за это время преодолеть большое расстояние, но заметив затруднения Колпака, возвращался и помогал ему определить безопасный путь на стене.
– Давай, Колпачок, – подбадривал он товарища, – осталось всего ничего – ставь ногу на тот уступ (видишь его?) и прыгай вниз. Молодец! Вот уже и дошли.
У самого лаза река поворачивала в сторону, в глубь пещеры, поэтому здесь еще оставалось единственное сухое место. Добравшись до него, гномы сбросили рюкзаки и в изнеможении повалились на них.
– Ой, – спохватился Мизинчик, – пирогам каюк. Мы их раздавили.
– Да, ладно, – устало отмахнулся Колпак, – будет один большой пирог. От перемены формы вкус не меняется – и так съедим.
– Хорошо, – согласился с ним Мизинчик, – не сидеть же мокрыми на земле.
Там, по ту сторону круглого, как шар, отверстия, через которое гномам предстояло протолкнуть свои усталые тела, сияло солнце, воздух дышал теплом и ароматами цветущих лесных полян. Но у Мизинчика и Колпака уже не оставалось сил, чтобы вот так, с ходу, преодолеть крошечное препятствие, отделяющее их от другого, более пригодного для отдыха пространства. Они лежали на своих рюкзаках и молча радовались, что все трудности уже позади. Если бы они знали, какой неприветливый мир встретит их под южным солнцем, может быть, они не стремились бы туда так настойчиво.
– Давай, чего-нибудь перекусим, – предложил Мизинчик, – рюкзаку станет легче.
– Зато животу тяжелей, – возразил Колпак. – Надо сначала в дырку пролезть, а то наешься и застрянешь. Придется сидеть здесь в холоде и ждать, пока похудеешь.
– Ладно, тогда пошли, а то есть сильно хочется, – сказал Мизинчик, – я первый, а ты подашь мне рюкзаки. – И его гибкое, как у ящерицы, тело исчезло в узком проеме горы, а через минуту его руки уже тянулись с той стороны, чтобы принять поклажу. Однако рюкзаки оказались гораздо толще гномов и не хотели проталкиваться в дыру. Пришлось Колпаку их распаковывать и самые тяжелые вещи по отдельности передавать Мизинчику.
Когда эта работа была, наконец, закончена, Колпак тоже одолел пролаз и оказался среди знойного лета. Неугомонное щебетанье птиц, пестрота красок ошеломили его так же, как и Мизинчика, когда он впервые обнаружил Веселую страну. Гном вытянул шею, чтобы получше разглядеть то, что виднелось вдалеке, в самом низу, на дне зеленой долины, и заметил сверкающее в солнечных лучах озеро. Он потянулся к краю обрыва – там было лучше видно, но от восхищения забыл посмотреть себе под ноги. Колпак и опомниться не успел, как уже висел, вцепившись руками в колючую ветку какого-то дерева, одиноко растущего на склоне. Вот где пригодилась сделанная им веревка. Мизинчик довольно быстро вытащил Колпака из пропасти, и они оба, обеспокоенные этим происшествием, в самом начале чуть трагично не закончившим их путешествие по Веселой стране, долго молча сидели на горячем камне Мизинчика, переживали и не верили до конца, что все обошлось. По-настоящему они испугались только теперь, когда взбудораженное воображение стало назойливо рисовать картины того, что могло бы случиться, но, к счастью, не случилось.
– Надо быть осторожнее, – наконец произнес Колпак, – прости меня, Мизинчик, что я так тебя расстроил. Впредь я буду собраннее и сосредоточеннее.
– Ничего, Колпачок, все прошло. И ты не виноват. Я должен был тебя предупредить, какое сильное впечатление производит на любого вид этой долины. Тут уж точно на ногах не устоишь. Надо было тебя посадить на этот камень – отсюда все хорошо видно, и ты бы не свалился в пропасть. А теперь давай чего-нибудь поедим.
Колпак осторожно, с опаской поднялся на ноги, и тут его взгляд наткнулся на большую кучу добра, сваленного как попало. В ней вперемешку лежали туфли, носки, сухари, вывалившиеся из мешочка, рассыпанные и раздавленные ягоды лимонника, треснутый бочонок с малиновым вареньем, которое растеклось по всем вещам. Колпак остолбенел от изумления и немедленно забыл все, что с ним только что произошло. Он свирепо посмотрел на Мизинчика и промычал что-то невразумительное, не находя слов для выражения своего возмущения.
– Тебе плохо? – участливо спросил Мизинчик, заглядывая в лицо Колпаку. – Ты очень побледнел. Может, ты ушибся, когда летел со скалы?
– Я ушибся? Я ничего не ушибся! – закричал на него Колпак. – Ты что сделал с нашими вещами? Ты побросал их, как дрова. Все испортилось. Во что мы будем одеваться?… – Тут он немножко помолчал, осмысливая ответ на им же заданный вопрос. – Где мы будем отмывать малиновое варенье? А что мы будем есть? Там же все вперемешку.
– Да, ладно, Колпак, ты все преувеличиваешь и расстраиваешься по таким пустякам, – примирительно сказал Мизинчик, – я спешил и не подумал. Я ведь хотел, чтобы ты скорее вылез из пещеры на солнце и согрелся. – Колпак глубоко вздохнул и успокоился: чего уж теперь – дело сделано. К тому же Мизинчика не перестроишь – он всегда спешит, наверное, с рождения. Ну не ссориться же с ним из-за этого. И Колпак стал терпеливо перебирать похожую на мусорную кучу поклажу. Мизинчик сначала наблюдал за ним издалека, но потом подошел поближе, и как только на поверхности появлялось что-нибудь съедобное, выхватывал его из-под руки Колпака и засовывал в рот, глотая даже не прожевав – так он проголодался.
– Ну, подожди же, – пытался остановить его Колпак, – сейчас все достану и устроим обед. Смотри, какой нетерпеливый, настоящий гном.
– Сам ты гном, – выкрикнул Мизинчик весело, и они с Колпаком рассмеялись, вспомнив забавное ворчание Самтыгнома.
– Как жаль, что его нет с нами, – вздохнул Колпак. – Я уже и соскучился.
– Ага, – хмыкнул Мизинчик, – сейчас бы мы были заняты тем, что вытаскивали Самтыгнома из того узкого прохода. Скорее всего пришлось бы ждать, или пока Самтыгном похудеет, или пока дыра потолстеет. – И он беззаботно расхохотался.
Пока Колпак раскладывал на льняной скатерке еду, Мизинчик уже и наелся, и теперь ему не терпелось скорее спуститься в долину. Он поторапливал Колпака, наскоро забрасывая в рюкзак еще недостаточно просохшие вещи. Колпак же не спешил. Он аккуратно разложил свою промокшую одежду для просушки и не хотел надевать еще влажную курточку. Еду он тоже рассортировал по разным мешочкам, а то, что окончательно размокло или было раздавлено неосторожным Мизинчиком, раскрошил на плоском камне для птичек и букашек. У него зря ничего не пропадало, потому что он тяжело трудился на своем поле, вместе с Самтыгномом собирал в лесу ягоды и грибы, консервировал и сушил их – он знал цену всем этим вкусностям, которые Мизинчику доставались даром.
– Ну, пойдем уже, – подгонял Мизинчик Колпака. Он стоял в полной готовности, с рюкзаком на плечах, в котором во все стороны торчали какие-то жесткие ребра плохо уложенной поклажи. «Интересно, как его можно нести на спине? – подумал Колпак. – Все эти углы будут впиваться в тело и исколотят до костей». – Но Мизинчику он ничего не сказал, зная о его упрямстве и нежелании прислушиваться к советам.
Спуск оказался нелегким. Весь склон горы был усыпан мелкими острыми камешками, которые скользили вниз, сыпались и увлекали за собою гномов. Несколько раз Мизинчик и Колпак не могли удержаться на ногах и сползали по склону, сидя чуть ли не верхом на колючем каменном потоке.
Наконец, осыпь закончилась, и некоторое время гномы шли по цветущему высокогорному лугу.
– Как тут красиво! – воскликнул восторженно Мизинчик. – Смотри, сколько цветов и как пахнут!
– Я бы тут пожил, – мечтательно сказал Колпак. – Мне и идти больше никуда не хочется. Здесь такой сладкий воздух. И травы всякие вкусные, и корешки. – Он наклонился и выдрал с корнем высокий жесткий куст, весь усыпанный голубыми цветами, похожими на васильки. Положив в рот пару лепестков и со вкусом их помусолив, он сделал вывод: – Цикорий. – И произнес с ласковыми интонациями в голосе: – Из него такой напиток получается. Самтыгном его хорошо умеет готовить.
Мизинчик мельком взглянул на Колпака и назидательным тоном заметил:
– Знаешь, какое первое правило у путешественника? – Колпак, конечно не знал. – Никогда не пробовать на зуб незнакомые растения в незнакомой местности – они могут оказаться ядовитыми.
– Ну, во-первых, цикорий я хорошо знаю, – возразил ему Колпак. – У меня на плантации его много растет, мне даже приходится с ним бороться, как с сорняком. А, во-вторых, что ты сам только что засунул в рот? – Мизинчик поперхнулся и с испугом пробормотал: – Ой, я это проглотил.
– Что это? – осторожно спросил у него Колпак.
– Я не знаю. Я это мимоходом сорвал вон с того куста. – Колпак повернул голову, увидел высокий пушистый куст, весь усыпанный бордовыми продолговатыми ягодами, и направился его обследовать.
– Может быть, это шиповник? – предположил он, но внимательно приглядевшись, решил: – Нет, не шиповник. – Подумал немного: – Может быть, это боярышник? Нет, не боярышник. – Он снова задумался, перебирая в уме, что ему известно о диких ягодах. – Может быть, это калина? Нет, не калина. Рябина? Не рябина.
– Ну, что же это? – потерял терпение Мизинчик. – Пока ты будешь думать, я уже отравлюсь.
– Я не могу вспомнить, Мизинчик, может быть, я такого никогда и не видел. Мне кажется – в наших краях такой куст не растет.
Мизинчик побледнел, опустился на траву и решил, что он уже умирает. Тут серенькая птичка села на самую верхнюю ветку неизвестного куста и склевала большую спелую ягоду.
– Ура! – заорал во все горло обрадованный Колпак, – Мизинчик, ты спасен. То, что едят птицы, могут есть и гномы. – Мизинчик сразу оживился, и на его щеки вернулся румянец.
– Тогда я еще поем этих ягод, – обрадованно сказал он, – попробуй, такие сладкие. – Колпак тоже засунул в рот несколько ягодин, но в отличие от Мизинчика он не был голоден, поэтому отошел в сторонку, растянулся в траве и стал терпеливо ждать, когда ненасытный Мизинчик обчистит весь куст.
– Это кто тут ломает мой куст? – послышался откуда-то из-под земли сердитый голос. Вслед за этим трава у самых корней зашевелилась, и оттуда вылез старый несимпатичный гном с длинной седой бородой и свалявшимися совершенно белыми патлами на голове. – Мое не трожь – башку оторву! – заявил он грозно.
Мизинчик растерянно попятился, а Колпак мгновенно вскочил на ноги, готовый тут же броситься на защиту Мизинчиковой головы.
– Ах, так вас двое, – прорычал страшила и юркнул в свою нору.
– Кто это был? – спросил встревоженный Колпак. – Их тут много водится?
– Не знаю, – ответил ему озадаченный Мизинчик, – до сих пор я никого не встречал.
– Надо скорее уносить ноги, а то он за собой целую ораву приведет таких же нечесаных, – рассудил дальновидный Колпак, и они с Мизинчиком, подхватив рюкзаки, стали быстро спускаться с горы.
Когда высокогорный луг закончился, тогда и начались настоящие трудности. Оказалось, что идти по старому дремучему лесу не легче, а даже тяжелее, чем по горам. Мизинчик и Колпак из мира, полного света и тепла, сразу же попали в такие густые заросли, что им показалось, как будто наступил вечер, а солнце уже скрылось за горами. Задрав голову кверху, Колпак не обнаружил там неба, и ему стало как-то не по себе – озноб пронзил все его тело, а ноги ослабли и подкосились.
– Знаешь, Мизинчик, давай вернемся, – робко предложил он, – что-то мне нехорошо. Ноги меня дальше не несут. Может, они предчувствуют что-нибудь дурное, может, нас поджидает какая-нибудь опасность.
– Да ладно, Колпачок, не трусь, – Мизинчик в этот момент пытался по обломанным сучьям перелезть через упавшее гнилое дерево, преградившее им путь. – Разве ты не лесной житель? Что ты тут увидишь такого страшного, чего нет в наших лесах?
– Здесь почти нет света, – с тревогой произнес Колпак. – Наши чащи не такие густые и непролазные. Здесь просто негде идти, надо все время через что-то пробиваться или перелезать. – Как бы в подтверждение его слов, рюкзак Колпака прочно застрял между высоко торчащими из-под земли толстыми корнями необхватного дерева, и как он ни старался высвободить его, это не удавалось – только оторвалась одна лямка. Мизинчик тоже никак не мог справиться со своим рюкзаком. Он цеплялся за ветки, колючки, кусты, которые попадались на дороге, а отцепляясь, больно шлепал Мизинчика по спине всеми торчащими из него углами. Наконец, Мизинчик не выдержал:
– Ой, – простонал он,– у меня вся спина болит, будто ее палками колотили, посмотри, Колпак, что там со мной, – он сбросил рюкзак на землю и задрал курточку.
– Ого, – громко воскликнул Колпак, – да у тебя тут сплошной синяк. Это ты рюкзак плохо уложил.
– Что же мне теперь делать-то? – вздохнул расстроенный Мизинчик. – Как же я его понесу?
– Давай мы его переуложим. Я тебе помогу, – предложил Колпак, – а под курточку, на спину, засунем твою подушку. Она мягкая, и спине не будет больно.
Пока укладывались, переукладывались, прошло много времени, стало темнеть. Мизинчику снова захотелось есть, поэтому было решено дальше не идти, а располагаться на ночлег.
– Я думал, что до озера всего ничего, и мы за день до него доберемся, но вот идем, идем, а его все нет, – вздохнул Мизинчик. – Когда мы до него дойдем, то останемся там на целый день.
Ночь наступила мгновенно. Только что были легкие сумерки, а вот уже и темень упала на лес, нигде никакого светлого пятнышка, никаких теней, только одна черная мгла.
– Кажется, я ослеп, – со страхом прошептал Мизинчик. – Я ничего не вижу.
– Кажется, я тоже, – ответил ему Колпак, – хотя, может быть, и нет. Сейчас проверим. Огниво у тебя?
– Да, в кармане.
– Чиркни-ка. – Мизинчик достал Чистюлино изобретение, нажал на рычажок, и они с Колпаком увидели, как на землю просыпался крошечный каскад огненных искр. – Фу, гора с плеч, – выдохнул Колпак, – не ослепли, просто здесь очень черная ночь бывает. Может быть, давай разложим костер? – И гномы стали впотьмах, почти на ощупь, собирать маленькие веточки и сухую траву, чтобы разжечь огонь. Но за день они так устали, что у них не хватило сил довести свое намерение до конца. Собрав сено в кучу, они повалились на него и уснули крепким здоровым сном, ничего не опасаясь и никаких бедствий не предчувствуя.
Среди ночи их разбудил оглушительный топот – стадо животных, которых в темноте нельзя было разглядеть, неслось прямо на них. Колпак и Мизинчик едва успели вскочить и прижаться к стволу огромного дерева, как их завертело, закружило и бросило на землю – такой мощный воздушный поток создало то, что с грохотом промчалось мимо.
– Что это было? – озадаченно спросил Мизинчик. Он даже не успел испугаться.
– Похоже на кабанов, но очень много, – задумчиво изрек Колпак. – Что-то я не признал.
Не успели они опомниться и снова расположиться на ночлег, как тот же топот раздался с другой стороны – стадо возвращалось. Гномов снова завертело и швырнуло на торчащие из-под земли корни. Мизинчик больно ударился и рассердился:
– Вот я вам! – закричал он вслед уносящемуся вихрю. – Получите у меня. – Потом потер ушибленное место и добавил: – Похоже, мы устроились на их тропе. Надо подвинуться.
На этот раз гномы не поленились между двумя стволами в развилке ветвистого дерева привязать простыню, соорудив что-то вроде гамака, и почувствовали себя в полной безопасности.

А вот утро в этом лесу наступает неторопливо. Рассвет робко брезжит, трепещет, бледнеет, сначала проявляются нечеткие очертания деревьев, потом темень вокруг них отступает, и они одни остаются чернеть в пространстве. И тут свет начинает колебаться, будто пребывает в нерешительности, продолжать ли ему наступление на тьму или уже хватит. Эти сомнения длятся и длятся, но вдруг, раз, и солнце уже высоко в небе, его лучи пробиваются сквозь толщу веток и листьев, стараясь осветить и согреть каждую травинку, каждую тварь земную. Добирается оно и до безмятежно спящих гномов.
Колпак проснулся сразу, как только горячий солнечный луч прикоснулся к нему.
– Ой-я-ей! – вскричал он и принялся тормошить Мизинчика. – Солнце-то уже почти в зените. Уже, наверное, полдень, а мы все спим. Ну, просыпайся же! – Мизинчик отмахивался от него, пытаясь выпросить еще хоть минутку для сна, но Колпак оставался неумолимым. – Вставай! Все приключения проспишь. – Этот довод на Мизинчика подействовал бодряще. Он решительно вскочил на ноги и даже, было, закинул за спину рюкзак, но тут в его животе что-то хрюкнуло и напомнило о завтраке.
– Нет, нет, нет, –воспротивился этому расслабляющему воспоминанию Колпак, – есть будем на ходу. – И он сунул в руку Мизинчика уже изрядно зачерствевший и помятый пирожок с малиной, который примирил его с необходимостью немедленно отправляться в путь.
Совсем недолго были гномы в дороге, пробиваясь чуть ли не ползком сквозь непроходимые заросли, когда услышали шум воды.
– Интересно, почему это такой грохот? – удивился Колпак. – Разве озеро может течь? – Выбравшись на берег, гномы с изумлением увидели прямо перед собой стремительно низвергающийся водопад, пронизанный светом раскаленного солнца. Этот позолоченный сверкающий поток извергал из себя мириады мелких брызг, в которых солнечные лучи распадались на семь цветов четко очерченной на голубом небосклоне радуги. Гномы никогда не видели в своем лесу такой красоты. Они застыли от изумления, смотрели во все глаза, забыв, что находятся в чужом мире и надо быть начеку.
– Я отсюда никогда не уйду, – решительно сказал Мизинчик. – Мне другого ничего больше не надо.
– А как же Самтыгном? – спросил Колпак. – Мы что, оставим его дома одного? А если он заболеет. Кто его будет лечить?
Мизинчик сразу погрустнел: было видно, что его душа разрывается на две половинки – Самтыгнома жалко бросать и отсюда уходить не хочется. Вдруг ему в голову пришла какая-то счастливая мысль, и он оживился:
– А вот скажи, если бы ты услышал зов, ты бы ушел?
– Конечно, ушел бы, – не задумываясь, ответил Колпак.
– Так может, нас сюда и привело наше предназначение?
– Нет, меня сюда привел ты. Я ничего такого не слышал. Если гном слышит Зов, он уже не сомневается, он точно знает.
– Кажется, я точно не знаю, – вздохнул Мизинчик и, помолчав, добавил: – Но давай не будем пока возвращаться – подождем: вдруг я не стану больше сомневаться.
– Так мы и не спешим, – согласился с ним Колпак. Они опустились в густую сочную траву, ковром устилавшую весь берег, и стали смотреть на воду. Бурливая и неугомонная в том месте, где водопад соприкасался с ее поверхностью, она постепенно успокаивалась, широко разливалась и медленно уплывала, скрываясь в большой пещере, которая чернела своим высоким сводом, как будто вывернутая наружу, далеко на противоположном берегу.
– Интересно, куда это прячется озеро? Вот бы забраться в ту пещеру и посмотреть, – мечтательно сказал Мизинчик.
– Да как туда заберешься, – спокойно ответил ему здравомыслящий Колпак, – по воде ходить мы не умеем. Разве что поискать вход с другой стороны, с суши. Это ж на гору надо лезть, а мне что-то больше не хочется. – Вдруг он стал медленно приподниматься, не сводя глаз с середины озера.
– Что, что это! – с ужасом в голосе воскликнул он и попятился от берега. Мизинчик проследил за его взглядом и тоже вскочил на ноги. От центра озера прямо к ним плыла гигантская черная туша с маленькой головкой на длинной змееподобной шее, которая посередине расширялась и висела упругим кожаным мешком, затем снова суживалась и как будто была вставлена, как свечка в именинный торт, в огромных размеров тело неизвестного животного.
– Какой гигантский гусь, – ошеломленно произнес Мизинчик. – А это нам не снится?
– Ага, обоим сразу, – Колпак был настроен пессимистично. – Небось, он хочет нами перекусить. Давай-ка отодвинемся подальше и присмотрим какую-нибудь нору. Они быстро отступили за высокие густорастущие деревья, между которыми «гусю» не пробраться, и из своего убежища с тревогой наблюдали за чудищем: мало ли что взбредет в его не созданную для размышлений голову.
– Ага, испугались, – послышалось рядом с ними, и из колючего розового куста, усыпанного крупными красными цветами с нежным ароматом, выдрался сухонький гном преклонных лет. Он глянул на пришельцев ослепительно лучистыми синими глазами и добавил: – Правильно сделали. С этой тварью надо быть начеку. Лучше всего прятаться в розовом кусте, ибо земноводное не переносит запаха розы и боится колючек, которые могут поранить его мягкую кожу. – И он поманил Мизинчика с Колпаком за собой.
Едва гномы успели пробраться между колючими ветвями в середину куста, где было попросторнее, «гусь» выполз из воды и направился в лес. Сделав несколько шагов, он остановился и озадаченно покрутил головой. Видимо, никак не мог понять, куда делась еда, которую он приметил на берегу.
Мизинчик и Колпак смотрели во все четыре глаза – такого чудища они не видели никогда. «Гусь» был весь покрыт зеленой пупырчатой кожей. Гномам хорошо были видны только две широкие лапы с перепонками между четырех птичьих крючковатых пальцев и длинный толстый хвост, на который чудище опиралось, как на третью лапу. Если сильно задрать голову, то можно было еще разглядеть две короткие перепончатые передние лапы, беспомощно болтающиеся где-то высоко, над огромным и круглым, как луна, животом.
Кончик хвоста стал нетерпеливо постукивать по земле. Видно было, что «гусь» начинает злиться: еще бы, если еда куда-то ускакала, а огромное тело требовало пищи. Наконец, чудище разбушевалось не на шутку – его хвост злобно мотался из стороны в сторону, ударялся о стволы деревьев, сбивая с них листья и обламывая ветки. В какой-то момент гномам показалось, что он сейчас со всей своей мощью обрушится и на их убежище. Страх придал им силы, и они, не обращая внимания на колючки, стремглав выпрыгнули из куста и опрометью бросились бежать, стараясь не терять из вида своего нового знакомого. Он несся с неожиданной для его возраста скоростью, так что Колпак с Мизинчиком за ним еле успевали. Наконец, лидер забега притормозил у какого-то холма и, не попрощавшись, исчез в нем.
Мизинчик и Колпак обследовали холм, но не обнаружили в нем никакого отверстия и озадаченно опустились на землю, решив подождать, не появится ли его обитатель снова – не сидеть же ему под землей в такую хорошую погоду. И они не ошиблись. Негостеприимный хозяин холма очень скоро появился на поверхности с какой-то палкой в руках. Ни на минуту не задерживаясь и не оглядываясь по сторонам, он снова помчался к озеру. Мизинчик и Колпак последовали за ним. Когда они вернулись на берег, чудище уже успокоилось и мирно пощипывало листья деревьев, отправляя их в мешок на горле, который теперь был раздут до невероятных размеров. Мизинчику показалось, что в нем могла бы разместиться вся его семья гномов вместе с домом, мастерской и плантацией Колпака. Он зажмурил глаза, представив себе эту невероятно страшную картину, и помотал головой, чтобы прогнать наваждение.
К изумлению Мизинчика и Колпака старый гном нисколько не испугался чудища, а держа палку наперевес, помчался прямо к его хвосту.
– Он что – решил самоубиться? – встревожился Колпак. – Ты смотри, что он делает! Он лезет ему на спину. – Мизинчик и Колпак замерли, ожидая, чем закончится предприятие этого сумасшедшего гнома. Но оно не закончилось ничем. Старик ловко взобрался по хвосту на спину «гуся» и стал своей палкой измерять длину шеи земноводного, которое этого даже не заметило и продолжало спокойно срывать листья.
– Она подросла на целого гнома, – сообщил он, скатываясь со спины, как с горы. – Если он и дальше будет так быстро увеличиваться в размерах, то сожрет все вокруг. – Вид у старика был совершено расстроенный. Он отошел на безопасное расстояние, чтобы не быть случайно раздавленным, сел на траву, глубоко вздохнул и задумался. Колпак с Мизинчиком не решались прервать его раздумья своими многочисленными вопросами, которые с назойливостью мухи, крутились у них в головах, и терпеливо ждали. Наконец, старый гном как будто очнулся от дремоты, вздрогнул, потряс головой и увидел пришельцев.
– А, вы еще здесь? – удивился он. – Разве вам некуда идти, разве у вас нет цели?
– Вообще-то у нас была цель, – многозначительно сказал Колпак. – Но мы ее забыли. Или она пропала? Теперь наш ум занят только этим чудищем, и мы не можем никуда двинуться…
– Без наших вещей, которые остались на берегу, – легкомысленно дополнил сложные рассуждения Колпака Мизинчик.
– Значит, вы не из здешних мест, – сделал вывод старый гном.
– Почему вы так решили? – полюбопытствовал Мизинчик.
– Это же ясно, как белый день, – устало ответил ему старый гном, думая о чем-то своем, – местные жители, во-первых, ничего не оставляют на берегу, чтобы это,– он махнул рукой в сторону мирно пасущегося монстра, – не утащило его в озеро, а во-вторых, вообще боятся подходить к сему месту ближе, чем на тысячу гномиков.
– А вы же не побоялись, – сказал Мизинчик. – Вы даже залезть на него не побоялись.
– А, – вздохнул старик, – мне нельзя бояться. Мой долг не велит.
– Какой долг? – насторожился Мизинчик, чувствуя, что сейчас узнает что-то таинственное.
– Я должен избавить свой народ от этого чудовища.
– Как?
– Если бы я знал, как, – старый гном с сожалением взглянул на «гуся», у которого мешок на шее раздулся до такой степени, что застревал между деревьями. В конце концов, он оказался зажатым между двумя стволами так, что чудище, уже было направившееся к озеру, остановилось.
– Теперь будет переваривать. Пока пища из мешка не отправится в желудок, он пленник, – пояснил старый гном.
– Вот тут его и можно взять! – обрадованно воскликнул Мизинчик.
– Чем? – с иронической интонацией в голосе уточнил гном.
– Залезть на дерево, – с энтузиазмом предложил Мизинчик, – и острым камнем перепилить шею. Она же тонкая.
– Пробовали – не одни вы такие умники, – усмехнулся гном. – Никто не может удержаться на ветке, когда оно колотит по стволу своим длинным и толстым хвостом. Никто не может даже подойти к нему близко, когда оно злится и начинает лапами во все стороны расшвыривать землю и камни, – гном помолчал, подумал и сказал обреченно:– Средства нет. Во всяком случае, оно еще не придумано. – Он грустно опустил голову на грудь и задумался. Хотя гномам показалось, что он опять заснул.
Пока чудище стояло неподвижно, Колпак с Мизинчиком решили сходить за своими рюкзаками, которые, к счастью, не привлекли внимания «гуся» и оказались в целости и невредимости. На берегу они еще немножко задержались:
– Как все-таки здесь красиво, – сказал Мизинчик.
– Да, – согласился с ним Колпак. – Только во всем хорошем всегда есть немножечко плохого, – глубокомысленно заметил он. Мизинчик с любопытством взглянул на него: он и не предполагал, что у Колпака философский склад ума, и он склонен размышлять о добре и зле в природе. Тут раздался оглушительный рев – это чудище попыталось вырваться из плена. Гномы поспешили вернуться к своему новому знакомому, который был разбужен упавшим рядом с ним деревом. Монстр со всех четырех лап устремился к озеру и с размаху шлепнулся в воду. Пошла огромная волна, она захлестнула берег и чуть не смыла гномов. Но они, уцепившись за розовый куст, удержались на ногах. Только Мизинчик лишился своего рюкзака.
– Что ж, придется вас приютить, – видно было, что старому гному не очень-то по душе опекать незнакомцев, но он по своей природе оказался добряком и не мог оставить без помощи каждого, кто в ней нуждался. А Мизинчик с Колпаком, по его мнению, в ней нуждались, хотя бы потому, что не знали местных обычаев. – Меня зовут Смот Ритель. Я слежу за тем, чтобы все шло правильно – день чередовался с ночью, солнце с луной, управляю погодой, контролирую поведение животных, птиц и рыб в лесу и в воде. И ни разу на моем веку не случались ошибки. За это мне всегда воздавались почести. Так было бы и дальше, если бы не появилось это чудовище в озере…
– А в наших краях все это происходит само собою, – прервал монолог Смота легкомысленный Мизинчик. – И ничего не надо контролировать, и за то, что наступило утро, никому не воздают почестей.
– Этого не может быть, – строгим тоном оборвал Мизинчика Смот. – Вы, юный гном, просто мало осведомлены о порядке вещей – ничего в мире не происходит само собой. – И он важно прошествовал к своему холму. Мизинчик пожал плечами и вприпрыжку поскакал за старым гномом. Колпак последовал за ними, взгромоздив на плечи свой спасенный во время прилива рюкзак.

Холм открывался очень просто – оказывается, стоило только повернуть торчащий из земли деревянный штырь, на который Колпак с Мизинчиком не обратили внимания, и створки дверей, замаскированные дерном с буйно разросшейся травой, разворачивались вовнутрь, открывая узкий проход. Жилище Смота походило на нору кролика и, по мнению Колпака, было недостойно настоящего гнома. Здесь пахло сыростью, и отсутствовал очаг. На потолке и на стенах росли какие-то грибы, которые испускали слабое голубоватое свечение, отчего Мизинчику с Колпаком стало еще неуютнее и холоднее.
– Так, – сказал с большой долей сомнения в голосе Смот, – по нашим правилам, гостей надо накормить, а потом с ними беседовать. – Он наклонился над чем-то, припрятанным в углу, покопошился там, раскидывая какие-то камни, озадаченно хмыкнул и выпрямился: – Кормить нечем. Еще недавно мне отдавали почести едой и одеждой. Но с тех пор, как наше озеро стало недоступным для моего народа, мне больше никто ничего не приносит: гномы считают, что в этом есть моя вина – я утратил контроль над порядком вещей. – Смот вздохнул и обреченно добавил: – Видно, стар стал – много сплю.
Мизинчику стало жаль Смота, и он его успокоил:
– Я тоже люблю поспать, особенно зимой. Колпак меня будит-будит и не добудится.
– Да, – подтвердил Колпак.
– Насчет еды вы не беспокойтесь, – на Мизинчика накатилась волна великодушия, – у нас ведь еще остался рюкзак Колпака, а там много всего, что нам Самтыгном приготовил. Он лучший в мире повар. – Смот встрепенулся и одним движением смахнул с чурбачка, который служил ему столом, гору всякого хлама.
– Тогда приступим, – скомандовал он твердым, не допускающим возражений голосом, и гостям стало ясно: Смот – прирожденный укротитель всякого беспорядка.
Не успели гномы разложить свои припасы, как откуда-то сверху раздался грозный голос:
– Смот! Смот! Открой! Здесь Наб ! – Смот побледнел и прошептал:
– Наблюдатель за народом просто так не ходит. Прячьтесь. – Он дернул еще один штырь, который торчал из стены, и открылась потайная дверь, ведущая куда-то в глубь второй норы. Мизинчик и Колпак, подхватив рюкзак, двинулись по короткому проходу. Дверь за ними закрылась, и они оказались в полной темноте. Зато слышимость здесь была великолепная.
В это время Смот впустил в свое жилище Наба.
– Говорят, ты привел в свой дом незнакомцев? – сходу приступил к допросу Наб. – Кто они? Откуда? Зачем пришли? Чем угрожают?
– Да никого я не привел. Это тебе Паполза наболтал – гад ползучий. Все высматривает, – Смот довольно искусно демонстрировал искреннее негодование и правдивость, – видел я их на берегу. Вместе от руса спасались. Потом я в одну сторону побежал, а они в другую.
– Ну, смотри, если соврал, – пригрозил Наб, – узнаю правду – лишишься своих седых волос вместе с головой. – И он удалился.
Колпак и Мизинчик вышли из своего укрытия и засыпали Смота вопросами: Что такое наблюдатель за народом? Почему чудовище в озере зовут русом? Почему нельзя звать в гости чужих? Чем они могут угрожать? Особенно было много вопросов у Мизинчика. Причем он задавал их все одновременно и так поспешно, что у его собеседника сразу голова пошла кругом, он потерял ориентацию и, в конце концов, поскольку нельзя было спастись бегством, решительно заткнул уши пальцами, чтобы больше ничего не слышать. Когда озадаченный Мизинчик замолчал, Смот вынул пальцы из ушей и сказал:
– По нашему обычаю, вести беседу на голодный желудок бесполезно или даже опасно, ибо чревато непониманием и взаимным раздражением. Где там ваше угощение? Доставайте же скорее.
Мизинчик и Колпак с удивлением и восхищением наблюдали, как стремительно еда, с такой любовью приготовленная для них Самтыгномом, чтобы они не умерли с голоду, исчезала в ненасытном чреве Смота. Его живот неудержимо раздувался, как кожаный мешок на шее у руса, и в какой-то момент Мизинчик испугался, что он сейчас лопнет. Скоро тощий и длинный Смот стал чем-то похож на Самтыгнома с его упитанными боками. Наконец, гостеприимный хозяин доел последнюю лепешку с медом, смахнул со стола крошки в широкую ладонь, отправил их вслед за всеми остальными припасами Колпака и Мизинчика, широко и со вкусом зевнул, показывая всем своим видом, что он страшно устал от дневных забот, и отправился в угол, где на сыром полу лежал небрежно сплетенный и уже довольно обветшалый коврик из соломы. Через пару минут оттуда донесся его поистине богатырский храп.
Колпак с Мизинчиком еще немного посидели, ожидая, когда же состоится обещанная беседа, но время шло, а хозяин холма и не думал просыпаться. Вздохнув, Колпак забросил на спину изрядно отощавший рюкзак и поднялся с чурбачка:
– Пойдем что ли, Мизинчик, может быть, по обычаю этой страны, здесь не беседуют с гостями, и мы не дождемся никаких объяснений. Не будем терять времени.
Когда Колпак и Мизинчик вышли из норы, солнце еще только-только добралось до верхушки самого высокого кедра, растущего рядом с холмом Смота. Потоки горячей солнечной энергии омывали его иголки, и они радостно сияли, переливались то серебром, то золотом, трепеща на легком ласковом ветерке. Мизинчик задрал голову и залюбовался игрой света с иголочками кедра. После посещения темной и сырой норы, мир вокруг холма показался ему особенно ярким, красочным и веселым.
– Я же говорил вам, баса (ваше пригожество), что Смот пригрел чужаков, – услышали гномы у себя за спиной. Они оглянулись и увидели Наба, перед которым стоял, льстиво изогнувшись, долговязый гном с вялой сладенькой улыбкой на неприятной физиономии. – Да, ты всегда доносишь правильно, Паполза, я доволен тобой. – Наб похлопал льстивого гнома по плечу. – Можешь идти, – сказал он с брезгливыми нотками в голосе и направился навстречу чужакам. В его движениях не чувствовалось угрозы, поэтому Мизинчик и Колпак не испугались. – Прошу следовать за мной, – вежливо, но твердо потребовал он и, ничуть не сомневаясь, что его приказ будет выполнен, пошел вперед, не оглядываясь. Колпак и Мизинчик последовали за ним.
Шли они довольно долго по удобной тропе, искусно выложенной мелкими камешками. Видимо, у каждого народа есть свой Чистюля. Наконец, она уперлась в просторный дом, тоже построенный из камней вплотную к крутому склону низкого, лишенного всякой растительности утеса. Мизинчику сразу же захотелось спросить, зачем нужен такой прочный дом в столь благодатном климате, но он не решился заговорить с суровым Набом.
У дверей необычного дома стоял высокий гном, на поясе у которого висел странный круглый шар зеленого цвета. Тут уж Мизинчик не удержался, чтобы не выяснить, зачем этот шар тому гному, но Наб даже ухом не повел и взглядом его не удостоил. Гном с шаром бросился к двери и предупредительно отворил ее перед Набом. В глазах у него застыл страх. «Почему это наблюдателя все боятся, – подумал Колпак, – вроде бы нормальный гном – ничего ужасного… только невеселый какой-то».
Изнутри дом показался Мизинчику и Колпаку не таким уж и большим, но очень неуютным. Мрачный Наб уселся в вытесанное из обломка скалы кресло, а Мизинчику и Колпаку предложил жестом опуститься прямо на землю, на которой лежали такие же, как у Смота, обветшалые коврики из соломы. Украшению жилища и удобствам в этой стране явно не придавали никакого значения.
– Меня зовут Наб-Дат Лю-ель. – Он подождал, пока Мизинчик и Колпак представятся ему, и продолжил, глядя на гостей холодными невыразительными глазами: – Опыт подсказывает мне, что вы явились издалека, – Наб выжидательно уперся требовательным взглядом в Колпака, обоснованно принимая его за старшего. Мизинчик с Колпаком подумали, что он еще что-нибудь скажет. Но Наб больше не произнес ни слова. Мизинчик понял, что он ждет ответа, и ответил: – Нет. Наш дом не так уж и далеко отсюда. На расстоянии одной ночи и одного дня.
– Значит, вы пришли с гор, от Верхних гномов? Но что-то вы не совсем на них похожи, – заметил Наб, – впрочем, мы плохо знаем этот народ.
– А мы их совсем не знаем, – признался Колпак, – видели одного лохматого у куста, и все.
– Ага, вы не из Верхних гномов, – сделал вывод Наб, – так откуда же вы?– Мизинчик неопределенно махнул рукой в сторону, где всходит солнце: – Оттуда.
– Впрочем, я и не хочу знать, где ваш дом. – Наб даже не посмотрел в ту сторону, куда указывал Мизинчик. – Я вижу, что вы не из наших краев – у вас слишком доверчивые глаза. Здесь такие не встречаются. – Он устало опустил голову, как бы разглядывая что-то у себя под ногами, но на самом деле обдумывал решение. – Я отпущу вас, но хочу предупредить: никому не говорите, откуда вы пришли, чтобы не навлечь беду на свой народ, и никому не верьте. Каждый, кто встретится вам в пути, – опасен. Больше я ничего сказать не могу, ибо мне не дано право во что-либо вмешиваться – я только наблюдатель. – Он резко встал, и Мизинчик с Колпаком в мгновение ока были выставлены за дверь длинным гномом с зеленым шаром на поясе.
Солнце быстро скрылось за горами. Мизинчик и Колпак в растерянности оглядывались по сторонам, не зная, куда идти. Наб своими непонятными предостережениями их испугал, и теперь за каждым деревом гномам чудилась опасность. Такой светлый, такой теплый, такой манящий еще недавно мир виделся им неприветливым, враждебным, чужим.
– Неплохо бы перекусить, – сказал Колпак, чтобы нарушить гнетущую тишину, хотя было ясно, что в рюкзаке ничего не осталось. И тут гномы вспомнили о прожорливом Смоте. Неуютное жилище смотрителя за порядком вещей показалось им спасительным убежищем, и они со всех ног помчались к знакомому холму.
Легко справившись с входной дверью, они вошли в нору Смота и обнаружили, что его дома нет.
– Наверное, пошел смотреть, правильно ли всходит луна, – предположил Колпак.
– А может быть, пересчитывает звезды, – засмеялся Мизинчик. – Интересно, что он будет делать, если какой-нибудь не хватит?
Мизинчик и Колпак улеглись на хозяйские циновки, крепко прижавшись друг к другу, чтобы не тратить зря тепло тела, и укрылись одеялом Колпака – одной из немногих ценных вещей, которые остались в его рюкзаке. Уснули они мгновенно – день был длинный и насыщенный событиями.

Неожиданно для себя Колпак и Мизинчик
совершают подвиг изгнания руса.

Утром чуткое ухо Колпака уловило какое-то движение и шорох. Он открыл глаза и увидел, что вокруг их с Мизинчиком ложа в неясном свете люминесцирующих грибов колеблются какие-то тени. Он ткнул локтем Мизинчика и вскочил на ноги. Тени тоже вскочили. Вдруг прямо перед ним предстал вполне осязаемый Смот.
– Фу, – выдохнул Колпак облегченно, – я уже решил, что здесь призраки. Мизинчик, вставай!
Смот сделал неопределенное движение рукой, как бы представляя присутствующих, и важно сказал:
– Эти гномы пришли к вам, достопочтенные, и принесли свои подношения. Они возлагают на вас большие надежды. – Он с легким поклоном отступил назад, за спины стоящих полукругом гномов, а на его место осторожно, робко поеживаясь, выплыл маленький кругленький, очень похожий на Самтыгнома, улыбчивый житель этих мест, которому было доверено говорить от имени остальных.
– Достопочтимые, нам стало известно, – он поискал глазами того, от кого, видимо, стало известно, но Смот расположился подальше от любопытных глаз, – нам стало известно, – повторил он, с трудом подбирая слова, – что вы приглашены сюда для совершения подвига победы над русом. – У Мизинчика от изумления вытянулось лицо. Он свирепо взглянул на Смота и отчаянно замахал руками, всем своим видом показывая, что это наглая ложь – никакого руса они побеждать не собираются, и никто их сюда не приглашал.
– Мы пришли сами! – выкрикнул он тонким срывающимся голосом. Но ему не дали сказать. Гномы сорвались с места, загалдели и бросились обнимать Мизинчика и Колпака. Они толкались, о чем-то громко кричали, и было видно, что этот рус их окончательно допек. К тому же Смот так отчаянно жестикулировал, призывая своих гостей молчать и не сопротивляться, что Мизинчик сдался и только кивал головой, а Колпак и так держался в стороне, ничему не удивляясь и терпеливо выжидая, когда все это представление закончится. Он вообще не вникал в слова, которые выкрикивали гномы, а решил, что в этой стране просто принято так бурно приветствовать пришельцев из других земель. «Какой гостеприимный народ», – думал он, глядя, как местные гномы раскладывают на циновках всевозможные подношения из невиданных им доселе фруктов, трав, овощей, корешков, грибов и еще чего-то незнакомого. Его желудок, пустой еще со вчерашнего дня, требовал пищи. И по мере того, как визит местных затягивался, Колпак начал проявлять нетерпение, жестами показывая Смоту, что хочет есть. Тот оказался сообразительным. Он быстро вытеснил посетителей из норы, плотно прикрыл дверь и устремился к горе припасов. Мизинчик попытался, было, с ним поговорить, но Смот величественным жестом его остановил, напомнив, что на голодный желудок выяснять отношения не только вредно, но и опасно.
– Сейчас все слопает и захрапит, – сказал рассерженный Мизинчик, – и снова мы у него ничего не узнаем. Не дадим ему есть. – Он стал на пути Смота и широко раскинул руки, загораживая проход к циновкам, от которых исходил нестерпимо вкусный запах.
– Ей-ей, не захраплю, – взмолился Смот, – я просто тогда был три дня голодный и сильно объелся.
– Ладно, – Мизинчику и самому было невтерпеж утолить голод. Он опустился на пол и протянул руку к чему-то незнакомому, но издающему восхитительно съедобный аромат. – Только смотри – не усни, – предупредил он Смота.

После сытного и вкусного завтрака гномы выползли из норы погреться на ласковом утреннем солнышке. Они возлежали в расслабленных позах на густой зеленой траве и молча переваривали подношения щедрых жителей этой Веселой страны. Наконец, Мизинчик нашел в себе силы начать беседу.
– А скажи, Смот, почему чудище зовут русом? И зачем ты на него залезал, чтобы измерить шею? И что это ты там такое бормотал о гномах и гномиках, когда измерял руса? И зачем ты сказал этим гномам, что позвал нас победить руса?
– Вот именно, – вмешался в разговор правдолюбивый Колпак, – теперь нам придется его побеждать – мы же не обманщики. – И тут Колпак с Мизинчиком убедились, что, если собеседнику задавать все вопросы сразу, то он отвечает только на те, которые ему нравятся. Смот именно так и поступил:
– Что бы вы сейчас ели, если бы я не соврал? – сказал он самодовольно. – Эти скряги ни крошки даром не отдадут. Приходится изворачиваться, чтобы не голодать. Я тружусь, не покладая рук. Я им вовремя включаю день и ночь. Я смотрю, чтобы звезды с неба не падали – стоит чуть-чуть зазеваться, как они тут же норовят сорваться и улететь. И чего им на месте не висится? Если бы не я, рус давно бы вылез из озера и сожрал бы всю дичь в лесу, как он сожрал всю рыбу в озере. Это я держу его под контролем. Ну не могу я пока с ним справиться окончательно, так они перестали меня кормить!
– А как же мы его победим? – возмущенно спросил Мизинчик. – Ты же не смог.
– Не смог, – согласился Смот, – и вам не обязательно. Его одолеть нельзя, зато можно делать вид, что изо всех сил стараемся, готовимся, что-то предпринимаем, а они будут нам еду носить. Вкусную и сытную, чтобы мы не похудели и не ослабели.
– Ты же настоящий мошенник, – возмутился Колпак. – Ты пользуешься доверчивостью этих гномов и даром ешь их хлеб.
– Они с голоду не помирают, – спокойно ответил Смот, во весь свой рост развалившийся на траве, задрав к небу куцую бороденку, – а если им приятно обманываться, так я всегда готов услужить. Разве не чувствуют они себя более защищенными, когда видят, что их благополучие зависит не от каких-то там неуправляемых стихийных сил, а от конкретного, вполне контролируемого ими же гнома. Они его подкармливают, задабривают, немного ему поклоняются, зато он следит за тем, чтобы все в природе оставалось в полном порядке вещей. Солнце всходит?
– Всходит, – в один голос согласились с ним Мизинчик и Колпак.
– Звезды на небе ночью видны?
– Видны.
– Погода всегда хорошая?
– Отличная! – весело подтвердили Мизинчик и Колпак.
– Значит, меня надо кормить, – подвел итог Смот.
– Надо, – согласились с ним гномы и повалились от хохота на траву. – Ну, ты и жук, – задыхаясь от смеха, произнес Колпак. – А руса все-таки придется победить, хотя он не виноват, что есть хочет.
– Ну, а теперь скажи, почему чудище так зовут? – все-таки решил добиться своего Мизинчик.
– А, – пренебрежительно махнул рукой Смот, – эти темные гномы решили, что вернулось чудовище, в незапамятные времена жившее в озере, которое тогда было рекой. Его имя осталось в легендах, и звали его рус. Все очень просто.
– Так раньше озеро было рекой? – задумчиво уточнил Мизинчик, видимо, ему в голову пришла какая-то хорошая мысль. – А куда она текла?
– В пещеру, а там куда – не знаю, – ответил Смот, с любопытством глядя на Мизинчика и догадываясь, что он что-то замышляет. – Пару лет назад случилось землетрясение, и с тех пор река стала озером, а потом в нем появился рус.
– Будем обследовать пещеру, – сказал Мизинчик и, решительно поднявшись на ноги, чуть не скатился с холма, но Колпак удержал его за полу курточки, – прямо сейчас, не медля. Там, должно быть, скрыта тайна руса.
– Ну зачем так спешить, – попытался остановить его Смот, – у нас еще полно еды. И потом, если мы быстро все устроим, то так же быстро лишимся своих кормильцев. Этот народ – неблагодарный, он тотчас забывает тех, кто шел ради него на подвиг. Если вы сразу победите руса, то все оставшиеся дни будете голодными. – Но Мизинчик и Колпак не слушали его:
– По-твоему, ради куска вяленой улитины мы всю жизнь должны бегать на озеро, чтобы измерять шею вашего чудовища какими-то гномами и гномиками да делать хорошую мину народных освободителей, никого не освобождая. Так, что ли? – возмущенно спросил Смота Мизинчик. – Мне так жить скучно. Я люблю подвиги и тайны.
– По-моему, Мизинчик прав, – согласился Колпак. – Надо делать все сразу и до конца, чтобы потом больше не думать о том, что сделал, а делать что-нибудь другое, – он немного подумал над тем, что сказал, и добавил, – тоже интересное.
– Деятели нашлись, – буркнул Смот, но особенно возражать не стал, тоже заинтересовавшись, какие такие открытия можно совершить в древней, наполовину заполненной водой пещере. Надо отдать ему должное – он не совсем ел дармовой хлеб, а старательно фиксировал все изменения, которые происходили в жизни его народа, выцарапывая сообщения о них на мокрых глиняных пластинах придуманными им же знаками, которые у него служили буквами, слогами, словами, а то и целыми предложениями. Правда, кроме него эту азбуку никто не знает, поэтому и пластины, высушенные на солнце и грудой сваленные в углу его норы (помните те камни, которые он разбирал, когда искал хоть какую-нибудь еду), вряд ли когда-нибудь будут прочитаны кем-либо еще. Вот и в пещеру после землетрясения он попытался проникнуть, чтобы посмотреть, отчего это река перестала течь, но промочил ноги и потерял к ней интерес.
Прихватив рюкзак Колпака, в который он сложил самые ценные для путешествия вещи, не надеясь на легкомысленного Мизинчика, гномы отправились к озеру. Смот, как обычно, несся впереди, видимо, хорошо зная дорогу, потому что умудрялся в густом лесу избегать всяких столкновений с кустами, корнями, стволами деревьев. Мизинчик же с Колпаком никак за ним не успевали, так как все время попадали во всевозможные ловушки, вынуждены были отцепляться от колючек, сучков и выпутываться из зарослей какой-то липучей травы. В конце концов, они выбились из сил, потеряли из вида Смота и остановились в полной растерянности, не зная, куда идти дальше. В изнеможении они опустились на землю, чтобы немного отдышаться. Смот, обнаружив пропажу, вернулся назад и, увидев гномов праздно сидящими в траве, возмутился:
– Сейчас… немедленно… сделать и забыть, – сварливым тоном припомнил он им их же наставления, – сами уселись тут в мягкой траве, а руса пусть Смот побеждает?
– Ладно, не ворчи, – примирительно сказал Колпак, – мы не знали дороги, а ты несешься, как будто тебе пятки крапивой обожгло, вот мы тебя и потеряли. Веревкой что ли к тебе привязываться, чтобы ты снова нас не бросил.
Теперь Смот больше не торопился, все время оглядывался назад, чтобы не терять из вида будущих спасителей своего народа: а то сгинут где-нибудь в непролазной чаще – расхлебывай тогда всю эту историю с «призванными им победителями руса».

К озеру вышли далеко за полдень. Солнце застыло в зените и припекало нещадно. В лесу, в сырой прохладе деревьев, это было не так заметно. А в горах, где камни нагрелись, как сковородка, на которой Самтыгном жарит блины, было невыносимо жарко. Чтобы добраться до входа в пещеру, гномам надо было одолеть крутой подъем на вершину высокого утеса, а затем спуститься с другой его стороны почти по отвесной стене. Колпак и Мизинчик не привыкли к такому пеклу, и им было тяжело двигаться вверх, а Смот карабкался по камням, как ни в чем не бывало. Наконец, Колпак не выдержал и заявил, что он, конечно, из упрямства может добраться до вершины, но там гномам, как это у них принято, будет нелегко насыпать курган в честь него – героя, погибшего безвременно: вершина-то остроконечная, и земля будет с нее скатываться. Смот признал эти аргументы резонными и предложил передохнуть где-нибудь в тенечке, а к вершине добираться по вечернему холодку.
Не успели гномы расположиться на отдых, как верхушки деревьев внизу, в долине, зашевелились, закачались, поднялся сначала легкий ветерок, затем он усилился, разыгрался, стал буянить, с вершины горной гряды, которая ограждала Веселую страну от непогоды, стащил застрявшую там тучу и пригнал ее к озеру. Она недовольно поморщилась, сердито надулась, потолстела и разразилась проливным дождем.
– Ну вот, – расстроился Смот, – опять гномы решат, что я перестал управлять порядком вещей – такого дождя я здесь и не припомню.
– А ты им объясни, что специально приволок из-за гор эту тучу, чтобы напоить землю влагой, – смешливо посоветовал ему Мизинчик, – а то вон какое пекло, все, небось, засохло. Кстати, мог бы и еще одну прихватить. Они бы между собою погрызлись и устроили переполох среди твоих почитателей. А ты бы стал на горе, воздел руки кверху, все бы поняли, какой ты всемогущий и не посмели бы больше морить тебя голодом, – Мизинчику так понравилась его шутка, что он никак не мог удержаться от хохота, а эхо еще и разнесло его звонкий голосок по всем окрестным горам.
Ветер, как будто услышал разговор гномов, тут же снова отправился к горной гряде и пригнал еще одно легкокрылое облачко, которое быстро напиталось влагой, испаряющейся с поверхности озера, погрузнело, почернело и, видимо, ощутив в себе небывалую силу, вступило в единоборство с другой тучей, извергая из себя гром и молнии. Гномы в долине никогда ничего подобного раньше не видели. Они дружно помчались к озеру и, задрав головы, следили за битвой гигантов в небе. Потом некоторые узрели на склоне утеса Смота с трепещущей на ветру бородой и воздетыми вверх руками (он таки воспользовался советом Мизинчика), указали на него другим, и все пали ниц перед всемогуществом Смотрителя за порядком вещей – они решили, что началось изгнание руса.
После дождя жара заметно ослабла. Смот, Мизинчик и Колпак снова поползли к вершине, стремясь достичь входа в пещеру засветло, и оказались прямо над ним, когда последний луч солнца еще сиял над горами, окрашивая облака в огненно оранжевые тона. Усевшись на каменном карнизе, нависавшем над входом в пещеру, путешественники с молчаливым восторгом оглядывали открывшуюся их глазам картину. Перед ними распростерся огромный мир, наполненный яркими радостными красками, чуть приглушенными наступающими сумерками, щебетом уже вернувшихся в свои гнезда птиц, легким ритмичным плеском волн, ударяющихся о скалу, отдаленным монотонным грохотом водопада. У Мизинчика от усталости слипались глаза и тянуло улечься на бочок, прижавшись спиной к крутой горячей плоскости скалы, но он никак не мог оторвать глаз от уносящегося куда-то пространства, таинственного и манящего. Вот уже и первая звездочка появилась на небесном склоне, почти над самым горизонтом. Помигала Мизинчику горящим глазом, как будто поприветствовала его какой-то своей сигнальной азбукой, и засветилась ровным голубым сиянием. Каждый, кто, глядя вдаль, испытывает те же чувства, которые властвуют сейчас над Мизинчиком, непременно становится путешественником.
– Все, пора спать, – категорично заявил Смот, устраиваясь на разостланном Колпаком одеяле, – завтра нас ждут великие… – Он даже не успел договорить фразу до конца, как сон сковал его разум. Колпакт и Мизинчик тоже уснули мгновенно.

…Какое же это было прекрасное утро! В лесу такого не бывает. Тихое и свежее, легкое и сияющее, стремительное и всеобъемлющее. Оно накрыло собою сразу все видимое пространство и высветило в нем красоту мира. Мизинчик прямо задохнулся от восторга, но практичный Смот не дал ему растянуть наслаждение:
– Во-первых, – сказал он назидательно, – отойди от края – свалишься, во-вторых, начинай же что-нибудь делать.
Колпак уже раскладывал свои богатства из рюкзака. Среди них были две настоящие ценности – веревка и переносная лебедка, которая состояла из трех колес с бороздками посередине, рукоятки на одном из них и четырех массивных крюков, к которым колеса легко прикрепляются. Отыскав в скальной породе трещины, Колпак стал забивать в них крюки и крепить колеса, через которые была пропущена веревка с двумя свободными концами. К одному из них предполагалось привязать Мизинчика, чтобы спустить его к входу в пещеру, а к другому – большой камень, чтобы спуск был не очень стремительным.
Когда все было готово, Мизинчик бесстрашно стал сползать с горы, отталкиваясь ногами от отвесной стены, в низу которой виднелся вход в пещеру. Скоро он уже висел над самой водой. И тут оказалось, что войти внутрь не так-то просто: чтобы отвязаться, надо было нащупать под ногами хоть какую-нибудь опору, а ее не было – одна вода, которая заполняла вход на две трети его высоты. Можно добраться только вплавь, а плавать Мизинчик не умел. «Обязательно научусь»», – пообещал он себе, но это потом, а что делать сейчас? О своих затруднениях он прокричал наверх – Смоту и Колпаку. Они тоже растерялись, так как не видели никакого выхода, и расстроились оттого, что все их усилия оказались напрасными из-за пустяка – никто из них не удосужился научиться не тонуть в воде.
– А ты попробуй зацепиться за какой-нибудь уступ, подтянуться руками и заглянуть в пещеру. Может быть, что-нибудь увидишь, – посоветовал Смот, но в его голосе звучали интонации разочарования. Хотя он и не верил в успех предприятия, но где-то в глубине души у него затаилась надежда, что руса все-таки удастся победить, придумается что-нибудь такое… Опыт подсказывал ему – не бывает безвыходных ситуаций. – Ну, видишь?
– Вижу! – Мизинчик явно приободрился. – Свет вижу! Тяните! – Смот и Колпак стали тянуть другой конец веревки, легко скользящей по бороздам колесиков, наматывая ее вокруг колеса с рукояткой. Когда Мизинчик вылез на гору, он быстро отвязался и побежал к противоположному склону утеса, который гномы еще не обследовали.
– Вот! – закричал он, – вот оно! – Смот и Колпак приблизились к Мизинчику и увидели в ровной поверхности скалы небольшую неправильной формы дыру, как будто из этого места какой-то силач вырвал кусок камня. И куда он его дел? – Я думаю, – задумчиво произнес Мизинчик, – именно этот камень упал внутрь пещеры и перекрыл дорогу реке. Поэтому она перестала течь, превратилась в озеро, а в нем застрял рус. Если восстановить все, как было, рус уплывет.
– Какая голова! Какой ум! – с восторгом выкрикнул Смот, полный энтузиазма. – Я всегда говорил, что что-нибудь придумается. – И тут ему в голову пришла мысль, что придумать-то можно что угодно, но как это осуществить, и он сразу поскучнел.
– Веревка у нас есть, лебедка есть, дырка в пещере есть, камень лежит на дне под водой, – рассуждал между тем Колпак, – остается совсем немного – привязать к нему веревку.
– Да это же и есть самое невыполнимое! – воскликнул совершенно расстроенный Смот. Гномы опустились на край каменного карниза и молча устремили взгляды вниз, туда, где сияло чистейшей голубизной озеро, в котором плавал рус. – Что делать…Что делать… Что делать… – бессмысленно бормотал Смот. – Знаю! – вдруг заорал он во все горло. – Я знаю, что делать. Нам нужен Ныр.
Ничего не понимая, Колпак и Мизинчик вслед за Смотом покатились с горы. Спуск был стремительным и не безопасным. Когда гномы оказались внизу и уже крепко стояли на ногах, то были шокированы собственным видом. На Мизинчике штанины были исполосованы в клочья, а карманы полностью опустошены. Он очень огорчился, хотя и не помнил, что именно там хранилось.
– Ничего, – утешил его Колпак, потерявший свой колпак и оставшийся без одного рукава. – Зато ты ничего не боишься и по горам лезешь, как козел – прыг да прыг, скок да скок. Мы со Смотом за тобой еле угнались. А вот костюм Смота не стал хуже, чем был. На нем даже не прибавилось ни одной новой дыры. Правда, на скуле у Смотрителя за порядком вещей сиял огромный синяк, а колено проглядывало сквозь старую прореху вновь приобретенной ссадиной. Слегка пострадала и борода, лишившаяся одной своей половины.
– Хорошо, что я рюкзак и лебедку забыл на горе, – сказал Колпак, – а то бы чем мы озеро делали рекой.
– Хорошо, что я огниво переложил в твой рюкзак, – вспомнил вдруг Мизинчик, – а то бы на чем мы жарили улиток.
– Значит, не все потеряно, – подвел итог спуску с горы Смот. – Самое нужное еще осталось. Дальше я пойду один, а вы ждите меня здесь.
– Может, прихватишь что-нибудь поесть, – робко попросил Мизинчик, в душе сознавая, что обеда они пока не заработали, но надеясь на Смотово гостеприимство.
– Ладно, по дороге заскочу в свою нору, – великодушно пообещал Смот и скрылся в чаще леса.
День стоял великолепный. Солнце раскалилось почти до бела, но легкий влажный ветерок с озера нес прохладу и настраивал на приятную расслабленность. Мизинчик с Колпаком валялись на траве, совершенно забыв о русе. В животах у них было пусто, поэтому тянуло на воспоминания о прежней сытой жизни.
– Интересно, что сейчас делает Самтыгном? – сглотнув слюнки, мечтательно произнес Мизинчик, представляя себе вовсе не Самтыгнома, а его стряпню. – Наверное, жарит пончики с моим любимым малиновым вареньем.
– Вряд ли, – возразил ему всегда логично рассуждающий Колпак, никогда не поддающийся беспочвенным мечтаниям. – Самтыгном предпочитает другую еду. А так как ему готовить не для кого, то он делает это для себя. Следовательно, он печет корзиночки и нашпиговывает их жирным мясом улиток. Думаю, что от этого он стал еще толще.
– Жаль, что мы забыли рюкзак на горе вместе с огнивом, – не слушая Колпака, продолжал мечтать Мизинчик, – сейчас бы развели костер и что-нибудь поджарили.
– Что, например? – поинтересовался Колпак.
– Ну, не знаю, что-нибудь нашли бы, – вздохнул Мизинчик и обвел окрестности голодным взглядом. – Ай! – вдруг заорал он во все горло. – Спасайся! – И мгновенно вскочив на ноги, уже лез вверх на гору, у подножия которой они с Колпаком ждали Смота. Колпак, не раздумывая, последовал за ним, и только когда они забрались достаточно, на его взгляд, высоко, решил посмотреть, что так испугало Мизинчика. Лучше бы он этого не делал. Его взгляд уперся в холодные неподвижные глаза руса, который, вытянув свою длинную шею, гипнотизировал намеченную на съедение жертву, лишив ее воли к сопротивлению. Колпак с ужасом сознавал, что надо бежать, но сила, которая держала его прикованным к скале, была непреодолима.
Мизинчик почувствовал беспокойство и оглянулся. Он сразу оценил ситуацию, через мгновение уже был рядом с русом и выдернул буквально у него с языка парализованного страхом Колпака. Тот встрепенулся и, обретя свободу действия, стремительно стал карабкаться по скользким голым камням вверх, туда, где русу было до него не добраться. Мизинчик едва поспевал за ним, удивляясь Колпаковой прыти.
– Ну, все, хватит, – проговорил он, тяжело дыша и присаживаясь на горячий голыш передохнуть. – Здесь русу нас не достать.
Разъяренный зверь от досады, что упустил добычу, метался у подножия горы и колотил по ней своим могучим хвостом. Вероятно, он задел и сдвинул с места какой-то камень, который служил опорой для отколовшейся от скалы каменной глыбы. Она рухнула и увлекла за собою густую россыпь мелких камешков. Все это обрушилось на руса, царапая и раздирая его чувствительную кожу. Он взревел и со всех четырех лап бросился в воду. Через секунду его голова уже торчала посередине озера, а еще через мгновение и вовсе исчезла из вида.
– Вот так тебе, – злорадно погрозил кулаком ему вслед Колпак, – будешь знать, как лакомиться гномами.
Смот появился нескоро в сопровождении маленького несуразного гнома с короткими ножками и ручками, зато с очень большой головой. Было даже непонятно, как он умудрялся удерживать ее вертикально на тоненькой слабой шее.
– Это Ныр! – прокричал он наверх Колпаку и Мизинчику. – А чего это вы туда залезли? – И не дожидаясь ответа, тут же добавил: – Слезайте. Я вам еду принес.
Колпак и Мизинчик, опасливо поглядывая по сторонам, стали осторожно сползать вниз. С некоторых пор опыт стал подсказывать им, что в чужой стране глаза, уши и ноги должны быть всегда наготове. Поэтому, спустившись с горы, они не стали задерживаться на берегу, а быстро направились в ближайший лес, туда, где большие деревья не дадут русу пройти, а розовые кусты растут в удивительном изобилии. Озадаченный Смот молча последовал за ними, уводя за собой Ныра.
Мизинчик с Колпаком перевели дух и почувствовали себя в полной безопасности, только оказавшись на поляне среди колючих кустов, усыпанных мелкими, но очень ароматными розовыми бутонами.
– Фу, – выдохнул Колпак, – ну и натерпелся я страху. Даже не верится, что спасся. Потрогай меня – я живой?
– В животе урчит? – насмешливо спросил Мизинчик.
– Урчит, – прислушиваясь к тому, что делается внутри его тела, признался Колпак.
– Значит, живой, – сделал вывод Мизинчик. – И где это Смот застрял? Есть же хочется.
– Да здесь я, – и сквозь куст продралось сначала израненное Смотово колено, а затем появился и он сам. – Чего это вы так бежали? Гнались за вами, что ли? А я никого не видел.
– Ну и хорошо, что не видел. Я бы такое еще раз пережить не хотел, – сказал Колпак.
Чтобы не предаваться неприятным воспоминаниям, Мизинчик полностью переключился на предстоящий завтрак и поторапливал Смота, который уже вываливал на траву содержимое своего мешка. Хватая все подряд и запихивая одновременно в рот, Колпак с Мизинчиком не почувствовали вкуса еды, зато хорошо ощутили, как они проголодались. «Да, если гном хочет есть, ему не до подвигов. Великие дела он совершает сытым. Как правильно делал Самтыгном, – рассуждал про себя Колпак, – что хорошо нас всех кормил. Поэтому мы такие отважные и деятельные. Если бы не Самтыгном, мы все только бы и думали о еде. И никем не стали». – Тут Колпак первый раз в жизни осознал, как он должен быть благодарен Самтыгному. – «Вернусь домой – обязательно сделаю для него что-нибудь хорошее». – И Колпак стал думать, что бы такое сделать для Самтыгнома, чтобы ему было приятно. Чем больше он углублялся в свои размышления, тем яснее ему становилось, что приятнее всего для Самтыгнома видеть, как братья-гномы поглощают его стряпню, а еще лучше, когда вылизывают тарелки и просят добавки. «Ничего не случится, если я немножко потолстею, – решил Колпак, – зато Самтыгном поймет, как я его люблю».
– А где же Ныр? – Мизинчик, утолив голод, уже мог подумать и о деле. – Он что, не пошел с тобой? – спросил он Смота.
– Вот балбес, – Смот хлопнул себя ладонью по лбу, – я забыл про него. Он ведь не умеет быстро бегать, а вы так неслись… Пойду поищу его.
– Я с тобой, – решил Мизинчик и поднялся с земли, – а то ты тоже пропадешь…
Ныра нигде не было видно.
– Куда он запропастился, – озабоченно оглядываясь по сторонам, пробормотал Смот. – Придется вернуться к озеру.
Ныр ждал на берегу, с опаской поглядывая на спокойную воду, чтобы не прозевать появление руса. Он знал, что за ним обязательно придут, только почему-то медлят. «Куда они подевались? – думал Ныр. – Что там могло случиться? Не зря же они так бежали». Ныр мог предполагать, что угодно, но ему и в голову не приходило, что о нем просто забыли.
Когда появились Мизинчик и Смот, он бросился им навстречу, весь сияя от счастья, как будто они спаслись от верной гибели. Смот не стал разочаровывать Ныра свом небрежным отношением к нему, а тут же соврал, будто его задержало какое-то неожиданное приключение, в котором ему пришлось проявлять чудеса храбрости. А Ныр и не сердился, радуясь, что все в этом неспокойном мире живы и здоровы. Несмотря на свой карликовый рост, несуразную фигуру с короткими ногами и руками, широким туловищем, завершающимся огромной головой, он вызывал симпатию. Его курносое лицо излучало простодушную откровенную доброту и доверчивую расположенность к каждому, кто встречался ему в пути. Сердце Мизинчика тут же откликнулось на все эти признаки дружелюбия и приняло Ныра как своего, близкого или даже родного.
Ныр действительно не умел быстро передвигаться по лесу. Он ходил вперевалочку, цеплялся за кусты и корни деревьев, а длины рук ему не хватало, чтобы отцепиться. За ним нужен был глаз да глаз, поэтому Мизинчик, которому надоело все время оглядываться и возвращаться, высвобождая Ныра из очередной ловушки, плелся позади него, глазея по сторонам и удивляясь творческой фантазии природы, создавшей местный лес.
Когда никуда не спешишь, можно многое заметить и услышать. Вон из норки между корнями выбрался какой-то зверек, похожий на ласку, но передние лапки слишком коротки, поэтому ему приходится скакать на двух задних. Натолкнувшись на Мизинчика, он писклявым голоском не то фыркнул, не то чирикнул и, недовольно шлепнув гнома пушистым хвостом по макушке, скрылся из вида. А вот это куст, растрепанный и высокий, весь усыпанный желтыми лохматыми комочками, похожими на недавно вылупившегося из яйца, но уже обсохшего цыпленка. Мизинчик задрал голову, чтобы посмотреть, где же этот куст заканчивается, и протянул руку, чтобы потрогать цветы. Вдруг один из них бесшумно взорвался и осыпал Мизинчика с ног до головы какой-то нестерпимо вонючей пылью: не лезь, мол, куда тебя не просят.
– Фу, – сказал Мизинчик сердито, стряхивая с себя едкую пыльцу, – какой противный.
– Фью-ить, – ответила ему с куста желтая и пушистая, совершенно не отличимая от цветка птичка. – Неправда.
– Конечно, тебе неправда, ты ведь здесь прячешься от врагов и гнездо свила, – не согласился с ней Мизинчик. – А мне правда. Я теперь буду вонять на весь лес и народ от себя отпугивать, будто никогда не мылся.
Пока он разбирался с кустом, даже Ныр ушел далеко, и Мизинчику пришлось немножко пробежаться. Юркий, пронырливый, он быстро научился находить свободное пространство в зарослях, прокладывая себе дорогу и не останавливаясь ни на секунду. Какой-то шум вверху, в кронах деревьев, вдруг привлек его внимание. Он задрал голову и встретился со взглядом любопытных и смешливых глаз существа, живо напомнившего ему его самого, только несколько более рослого. Мизинчик перепугался, заметив, что существо им интересуется. Оно повисло на хвосте вниз головой и длинными ловкими лапами пыталось заграбастать Мизинчика в свои волосатые объятия. Дико заорав, он припустил что есть мочи. Но существо не отставало. Оно легко перепрыгивало с дерева на дерево, корча при этом уморительные гримасы. Мизинчик, глядя на них, даже перестал бояться. Ему стало так смешно, что он забыл бежать и неосторожно остановился, справляясь с неудержимым хохотом. В этот момент существо и выловило его, легко оторвав от земли и нежно прижав к мохнатой груди. Не давая Мизинчику опомниться, оно сбросило с его головы колпак и быстрыми движениями принялось перебирать его густую шевелюру. Мизинчику показалось это не очень приятным, он стал сопротивляться и звать на помощь. На крик прибежал Смот. Увидев Мизинчика в объятиях страшилы, он сразу успокоился:
– Не бойся – это Лов. У него занятие такое, любимое, – догонять и вылавливать у пойманного блох.
– У меня нет блох, – возмутился Мизинчик.
– Все так говорят, – спокойно возразил Смот. – А Лов найдет.
– Скажи ему – пусть он меня отпустит, – взмолился Мизинчик.
– Ничего не выйдет, – сказал Смот, – а зачем ты бежал? Лов думает, что все бегают, потому что их блохи кусают. Вот и старается. Помогает, – вздохнул Смот. – Теперь придется ждать, пока он не убедится, что тебе ничего не угрожает. Терпи, – и он уселся под дерево вздремнуть, пока есть время.
Мизинчик смирился со своим несчастьем и решил, раз уж так случилось, пока оглядеть окрестности с высоты дерева. Но смотреть ему быстро надоело, потому что ничего не было видно: кругом одни ветви и листья. И он стал думать, как прогнать руса, как озеро снова сделать рекой. «Чистюля говорил: если сумел увидеть проблему, то считай, что уже на половину ее решил», – рассуждал Мизинчик. Проблемы-то я увидел, а вот чем их решать? Ничего же нет, кроме веревки…». Когда Лов, наконец, потерял к Мизинчику интерес, у него в голове уже четко выстроились вопросы, на которые он пока не находил ответов, но должен был найти.
Ныр продолжал путь сам и скоро набрел на Колпака. Он, собрав еду, уложил ее в рюкзак про запас и с тревогой поджидал друзей-гномов. Когда появился один Ныр, он не на шутку переполошился, предполагая самое страшное. Да и Ныр, не желая того, перепугал его еще больше, сообщив, что Мизинчика поймал Лов. Колпак хотел тут же бежать на помощь, но не знал, в какую сторону. Пока он выяснял это у не понимающего причины переполоха Ныра, невредимый Мизинчик и бодрый, выспавшийся Смот появились на розовой поляне. Колпак невероятно обрадовался, полез целоваться со всеми подряд, что на него совершенно не похоже, а сильное переживание недавнего ужаса вылилось у него слезами облегчения и счастья. Никто не понял, отчего это Колпак вдруг расстрогался, но все сделали вид, что ничего не заметили, поскольку на самом деле старались скрыть, как почему-то поддались порыву Колпаковой нежности, расчувствовались и тоже готовы были пустить слезу.

Это был третий день пребывания Мизинчика и Колпака в Веселой стране. Солнце в который раз повернуло стрелки всех часов за полдень и стало потихоньку двигаться к горизонту. Гномы уселись в тенечке под защитой розового куста, чтобы обсудить предстоящее великое дело изгнания руса. Выяснилось, что Ныр превосходный ныряльщик. Он легко тонет в воде, и ему для этого не нужно брать в руки тяжелый камень. Чтобы погрузиться как можно глубже, ему достаточно плюхнуться в воду вниз головой.
– Так, – Мизинчик сразу оценил преимущество такого купания, – значит, руки у Ныра свободны, и он может ими привязать к веревке камень, закрывший путь реке. – И тут из него посыпались вопросы: – А как же он найдет тот камень, если под водой темно? А как он привяжет веревку, если камень тяжелый и под него не поднырнуть? А чем вытаскивать Ныра из воды, ведь веревка то одна и привязана к камню? А как отогнать руса, если он вдруг вздумает полакомиться Ныром?. .
– Стой-стой-стой! – прикрикнул на него Смот. – Не все сразу. Давай по очереди. – Но договорить они не успели. Кусты зашевелились, в них что-то зашуршало, и на поляну вышел Наб.
– Я все слышал, – сказал Наб, – это моя обязанность – все слышать, видеть, за всем приглядывать и ни во что не вмешиваться. Но в вашем деле нет ничего подозрительного. И я рискну вам помочь. Есть у меня один странный гном. Он опасен, так как смущает умы своевольными речами, но вам может быть полезен как изобретатель и исследователь, ибо в нем открылось Великое Знание, преждевременное для его народа. Из Мизинчика тут же выскочил вопрос:
– А какое это знание преждевременное?
– Ты что, – Смот дернул его за рукав, – Набу не задают вопросов. Он сам говорит, что считает нужным.
Наб даже не взглянул на Мизинчика. Он развернулся и величественно покинул поляну. Гномы вскочили с земли и покорно последовали за ним. Скоро они оказались у знакомого утеса, к которому был прилеплен просторный каменный дом, так удививший Мизинчика. У входа стоял все тот же гном с зеленым шаром у пояса. Указав на него, Наб сказал:
– Это изобретение Веда, того мятежника, о котором я вам говорил. Смысл изобретения Наб не раскрыл, и это очень заинтриговало Мизинчика. Он решил, что при первой же возможности порасспрашивает о том зеленом шаре.
В скудно обставленной комнате Наба гномы не задержались, а проследовали за ним к той стене, которая была одновременно и крутым склоном скалы. В нем неожиданно обнаружилась маленькая каменная дверь. Она поворачивалась вокруг своей оси, если ее слегка толкнуть, и тут же становилась на место, так что надо было быть очень шустрым, чтобы в нее проскочить. Наб пропустил всех по очереди, несколько раз касаясь двери. Мизинчик попробовал сделать то же самое, но у него ничего не получилось: видно, надо было знать какой-то секрет.
Очутившись внутри скалы, гномы удивились тому, что здесь не очень темно. Попривыкнув к колеблющимся сумеркам, они обнаружили, что свет излучают те самые зеленые шары, которые они видели у гнома, сторожившего вход. Только у этих одна сторона была срезана, повернута кверху, и из нее выбивалось пламя, такое же, как у привычных для Мизинчика и Колпака факелов. «Что там может гореть? – задумался Мизинчик. – Чего они туда насовали?» Он приостановился, чтобы приглядеться. К тому же его внимание привлек откуда-то появившийся гном в длинном черном одеянии, поэтому почти не заметный на темном фоне сводов пещеры (но Мизинчик-то его разглядел) и стал в почти притухшие шары подсыпать порошок с резким неприятным запахом и подливать какую-то жидкость. Мизинчик не удержался и последовал за темным гномом, сунул палец в разлившуюся и текущую по стене струйку, понюхал и попробовал на вкус. Его изумлению не было предела – это оказалась вода. Он открыл рот, чтобы узнать, как это вода может гореть, но его любопытство пресек Наб:
– С Хранителем огня нельзя разговаривать, – не терпящим возражений тоном сказал он. – Приготовьтесь. Сейчас мы войдем к Веду. С ним нужно быть почтительными, ибо он злобен и злопамятен. Случайно нанеся ему обиду, можно расплатиться здоровьем или жизнью, так как он знает множество проклятий.
– Я лучше не пойду, – сказал осторожный Колпак, – я вас здесь подожду.
– Почему, – удивился Мизинчик, – ты что – испугался?
– Да нет,– неуверенно пояснил Колпак, – просто я подумал, что если с нами обоими что-нибудь случится, то как же Самтыгном останется один и кто же поможет тебе.
– Почему это мне? Ты думаешь, что Вед проклянет именно меня? – видно было, что Мизинчик даже мысли такой не допускал.
– Боюсь, что так, – вздохнул Колпак. – Ты ведь редко думаешь, когда говоришь, а когда говоришь, совсем не думаешь. Полезешь к Веду с вопросами, а он на тебя обидится. – Мизинчик не мог не признать справедливости в словах Колпака. Поэтому он, не задумываясь, пообещал молчать и ни о чем не спрашивать.
Наб легонько коснулся того места в стене, где, предположительно, должна быть дверь, и она проявилась точно так же, как при входе в скалу. Гномы, проскочив в нее по очереди, увидели перед собой довольно просторную келью отшельника. А его самого обнаружили стоящим в глубокой задумчивости перед глухой совершенно плоской стеной, на которой мягким светлым камнем были обозначены какие-то линии, круги, треугольники и квадраты в настолько сложных сочетаниях, что Мизинчик с Колпаком ими даже не заинтересовались.
– Вед, – обратился к отшельнику Наб, – эти гномы прибыли издалека, чтобы победить руса. Помоги им. – Наблюдатель за народом как всегда был краток и категоричен. Не сказав больше, чем надо, он вышел из кельи. Вед мельком глянул на непрошеных гостей и снова уперся взглядом в свои тайные знаки на стене. Колпак, Мизинчик и Смот, помня о возможном проклятии, молча переминались с ноги на ногу, боясь сделать лишнее движение, чтобы не нарушить спокойную сосредоточенность Веда.
– Ну, чего застыли, – не оборачиваясь, сказал Вед. – Проходите, садитесь, где найдете. Только ничего не трогайте. – Он еще немного почертил камнем на стене, нарисовал какие-то знаки, потом стер их пучком сухой травы, нарисовал другие, постоял немного, о чем-то думая, вздохнул:
– Нет, ничего не получается. Так вы, значит, решили победить руса? – обернувшись к гостям, с усмешкой спросил он. – И чем же вы собираетесь его победить?
– Веревкой, – не задумываясь, ответил Мизинчик.
– Интересное сообщение, – Вед стал бесцеремонно разглядывать гномов, словно стараясь определить, способны ли они хоть на какое-нибудь дело. – Да-а-а, – протяжно промычал он, и было видно, что его выводы для будущих победителей неутешительны. – Выглядите вы, конечно, не героически, – заметил он. – Но, вопреки общепринятому мнению, не будем судить по одежке. Если бы вы были совершенно безнадежны, Наб не привел бы вас сюда. Итак, в чем состоит моя помощь?
Мизинчика, несмотря на обещание молчать, прорвало, и он выложил сразу все вопросы, которые, как гвозди, торчали в его голове. Вед внимательно выслушал его, не перебивая, а затем сказал с явно уважительными интонациями:
– Идея превратить озеро снова в реку – хорошая. Что касается ваших затруднений, то я подумаю. Прошу вас навестить меня ближе к закату.
Мизинчик нюхом гнома почувствовал, что этот Вед знает, как им помочь. И возликовал. Пока их компания выбиралась из скалы, он то скакал на одной ноге, то приплясывал, то теребил Колпака за колпак, то дергал Смота за драные полы его кафтана и во все горло пел, если это можно было назвать песней: – Ого-го, о-ей-ей, будет озеро рекой! Мы прогоним злого руса – будем жить, не дуя в уса! Нет. Не так. Уплывет страшила рус – будем жить, не дуя в ус! – Он так живо напомнил Колпаку того маленького Мизинчика, который сражался с невидимыми врагами в зарослях высокой травы и во всю силу молодой глотки горланил свои жизнерадостные сочинения, что Колпак расстроился и затосковал по дому, по тому времени, когда они жили впятером в маленькой избушке из каменных голышей, обмазанных глиной, бегали по своим дорожкам, которые утром уводили их в чащу леса, а вечером возвращали к согревающему теплу растопленной Самтыгномом печи и к ароматам его великолепной кухни.
Вот они миновали просторный каменный зал, освещенный зелеными шарами, и добрались до того места, где должна была находиться дверь. Мизинчик начал тыкать кулаком в темную стенку, нажимая на все подряд выступы, какие попадались ему под руку, но дверь не открывалась. У Колпака и так было худо на душе, а тут ему показалось, что они никогда больше не увидят солнца, что Наб запер их здесь как возмутителей покоя и пришельцев из чужого мира. Он вспомнил слова Наба: «Никому не верьте», – и его как кипятком ошпарило – кровь горячей волной прилила к голове, а сердце сдавила жесткая рука страха. «Он же нас предупредил, – думал Колпак, – почему же мы ему поверили? Все высмотрел, подслушал и заманил нас сюда, в подземелье». Колпак опустился на корточки, прижался спиной к камням и уже готов был примириться со своей неизбежной участью узника. Ему даже стало жаль Самтыгнома, который никогда не узнает, что с ними произошло, куда они с Мизинчиком бесследно исчезли. И тут дверь открылась. На пороге стоял Наб.
– Я ждал вас, – сказал он лишенным оттенков голосом, – вы не задержались. Согласился ли Вед помочь вам?
– Да! Очень даже согласился! – Мизинчик был полон энтузиазма. – Вечером мы полезем на скалу.
– Я провожу вас, – сказал Наб, не проявив никакого отношения к радостным словам Мизинчика, и вывел их наружу. – Здесь я прощусь с вами, – он сделал многозначительную паузу и добавил… – до вечера. – У Колпака сжалось сердце от недоброго предчувствия.

Когда солнце почти подкатилось к вершинам гор, Мизинчик, Колпак, Смот и Ныр поджидали Веда у входа в дом Наба.
– Разве Наб выпустит его? – усомнился Колпак. – Мне кажется, что мы напрасно ждем.
– Он же обещал, что Вед нам поможет, – доверчивый Мизинчик полагал, что никто не станет произносить слова зря.
– Что-то я стал в нем сомневаться, – прошептал Колпак так, чтобы его услышал только Мизинчик. И тут дверь отворилась, а из нее, не торопясь, вышел Наб, затем появился Вед, а потом, толкая друг друга, поспешно выкатились пол сотни гномов, нагруженных какими-то вьюками. Мизинчик, Колпак и их новые друзья радостно кинулись навстречу Веду.
– Да, здравствует свобода, – шепнул ему на ухо Смот.
– А на что она мне? – ничуть не таясь, ответил Вед. – Мне в тюрьме спокойнее. Я живу под персональной защитой. – И он направился к озеру. За ним потянулась вся компания.
Добравшись до подножия горы, гномы, не теряя времени, полезли вверх. Только Наб остался внизу. Довольно быстро преодолев вершину, они расположились на ночлег на той же площадке, где накануне провели ночь Мизинчик и его друзья.
– Начинать любое дело лучше всего с рассветом и на голодный желудок, – строго сказал Вед, – поэтому всем спать. – Никто ему не возразил, так как все очень устали.
Колпак, нашедший свой рюкзак, проверил, на месте ли веревка и огниво, и, успокоенный, уснул, подложив его под голову. На его лице всю ночь блуждала счастливая улыбка. Но из всех приятных сновидений он запомнил только последнее. Будто стоят они впятером: Мизинчик, Самтыгном, Побудка, Чистюля и он сам, – на берегу озера. Греются на солнце. Самтыгном удочкой ловит рыбу. Вдруг клюнуло. Все заволновались. Рыбина оказалась огромной. Гномы дружно бросились помогать Самтыгному ее вытаскивать. Но вместо рыбины из воды показалась маленькая змеиная голова руса, затем на берег вылез и он сам. Весь его вид говорил о том, как он несчастен. Рус рыдал, вытирая слезы передними коротенькими лапками, а чтобы до глаз дотянуться, складывал шею в три изгиба. Он жаловался, что совсем извелся в этом озере, где нет никакой рыбы, и скучает по дому. Гномам стало жаль руса. И тут в руках у Чистюли появились два огромных крыла. Он резво забрался по хвосту на спину чудищу и каким-то образом прикрепил крылья у него между лопатками. Обрадованный рус взмахнул крыльями и поднялся в воздух вместе с Чистюлей. Гномы стали громко кричать и размахивать руками. Рус вспомнил о Чистюле, опустился на землю. Чистюля скатился с его ребристой спины. А рус снова устремился в небо. Очень скоро он достиг вершин гор и уже казался маленькой точкой, одиноко парящей в чистом голубом небе, а потом и вовсе исчез. На этом Колпак проснулся. Он еще несколько минут пребывал в благодушном настроении, переживая момент встречи со старыми друзьями, с его семьей, и еще не осознавая, что все это ему только приснилось. Оглядевшись по сторонам, он с неохотой вернулся к действительности.
Гномы уже трудились, вытягивая из своих мешков какие-то приспособления. Вед энергично распоряжался, указывая, что со всем этим делать. Он был уверенным и решительным. По всему было видно, что умение управлять у него в крови. Наверное, это ему надо было стать Смотрителем за порядком вещей – у него бы звезды не падали с неба по собственному желанию. Колпак с Мизинчиком оказались со своей веревкой не у дел. Они скромно стояли в сторонке, наблюдая за суетой, и не знали, к чему себя приспособить, пока Вед не обратил на них внимания.
– Надо обсудить наши действия, – сказал он твердо и пригласил гномов присесть на большой плоский камень. Когда они последовали за ним, он продолжил: – Я обдумал вопросы, которые задал мне Мизинчик, и нашел решение. Освещения пещеры и воды мы добьемся с помощью зеленых шаров и вещества, которое от соприкосновения с водой выделяет горючий газ. Я нашел его в горах. Руса, если он появится, отгоним ими же, так как при определенных условиях шары могут взрываться. Веревка, чтобы обмотать камень, у нас есть. Для того чтобы приподнять камень, я приготовил восемь льняных мешков, пропитанных воском. – Увидев недоумение на лицах гномов, он не стал вдаваться в пространные разъяснения, а коротко бросил: – Детали – по ходу дела. Вы говорили: у вас есть лебедка. Покажите. – И он резко поднялся, а Колпак побежал за своим рюкзаком. Разглядев изобретение Чистюли в исполнении Колпака, он удовлетворенно хмыкнул и произнес только одно слово: – Разумно. – Но Колпак прямо расцвел на глазах у приятелей, настолько похвала Ученого Веда благотворно подействовала на него. Теперь он был готов к любому подвигу.
Смот в это время стоял на самом краю скалы, повернувшись лицом к востоку и рискуя свалиться вниз. Своим видом и воздетыми кверху руками он демонстрировал, что изо всех своих магических сил взывает к небесам о помощи. Гномы с благоговением и трепетом поглядывали на него, не решаясь приступить к делу. Наконец, Смот опустил руки, повернулся к толпе и заявил, что добился содействия небес в изгнании руса. Гномы оживились, засуетились, почувствовали себя гораздо увереннее, даже хором прокричали, как заклинание для храбрости: – Рус, мы идем! Рус, мы идем! Рус, мы идем!
Первым в пещеру спустился Мизинчик. В руках он держал широкую доску, на которой рядами стояли горящие зеленые шары. Он должен был часть из них разместить на выступах стен пещеры, чтобы осветить ее, а доску с оставшимися спустить на воду в том месте, где предстоит нырять Ныру. С этой задачей он справился быстро.
Гномы на скале по распоряжению Веда надували четыре пропитанных пчелиным воском мешка. Колпак с интересом и восхищением наблюдал, как была хорошо продумана и организована Ученым эта работа, хотя и не догадывался, зачем она нужно. Из горловин мешков торчали вставленные туда полые камышовые трубки, плотно закрепленные льняными волокнами (видно в Веселой стране не знали конопли и не сучили веревок). Чуть ниже трубок мешки были перевязаны еще одним рядом волокон, но не столь туго. Концы их держали в руках по два гнома. Остальные гномы выстроились в очередь – поровну у каждого мешка. Они и служили надувальщиками. Набрав в легкие побольше воздуха, они брали в рот тростниковую трубку и выдыхали в мешок. В это время гномы, держащие концы волокон, ослабляли узел. Когда воздух оказывался в мешке, гномы затягивали узел. А следующий в очереди глубоко вдыхал, и вся операция повторялась.
Но вот наступил черед спускаться в пещеру Ныру. Внизу, под водой, было все-таки темновато, но Ныр, хотя почти наощупь, сразу обнаружил камень, преграждающий путь реке. Пока хватало запаса воздуха в легких, он стал делать подкоп под углами каменной глыбы, легко разгребая песок. Ему пришлось несколько раз вынырнуть и глотнуть воздуха, пока он подкопался под камень с четырех сторон. Теперь в эти ниши надо было заложить четыре пустые мешка, из горловин которых торчали камышовые трубки, достаточно длинные, чтобы оставаться над поверхностью воды. Дернув за веревку, Ныр дал знать наверх, что дело сделано. Тогда сквозь дыру в своде пещеры, чуть ли ни на голову Ныру, слегка притопив его, были опущены еще четыре камышовые трубы, такие длиннющие, что другие концы их придерживали гномы на горе. В них они воткнули камышины надутых мешков. А Ныр присоединил их к тем, что лежали под камнем.
И тут Колпаку стало понятно, зачем проделывалась такая сложная и трудная работа. Гномы дружно навалились на надутые мешки коллективной тяжестью своих тел, и из них стал уходить воздух. Куда? Колпак догадался, что он перекачался в те, что под водой. Вот, оказывается, как Вед придумал приподнять камень, чтобы протащить под него веревку. Колпак восхитился – какой же этот Вед находчивый и сообразительный, как он хорошо все организовал! Вот кто настоящий герой.
Пока он так размышлял, на горе началась паника. Смот, взявший на себя добровольную обязанность наблюдать за озером, закричал, что у пещеры появился рус. Гномы забегали, стали хватать зеленые шары, из которых торчали снопики сухой травы, поджигать ее Мизинчиковым огнивом (как все-таки вовремя Чистюля его изобрел) и бросать в воду. Шары были, видимо, наполнены не только газом, но и начинены мелкими острыми камешками. От взрыва они с большой скоростью разлетались в разные стороны, шлепались в воду, и по ней стали разбегаться маленькие и большие круги. Озеро заколебалось, по нему пошла рябь, и теперь было трудно разглядеть, где голова руса и куда она плывет. Но Колпак предположил, что скорее всего в пещеру полакомиться Ныром. Так оно и случилось.
То ли бомбардиры оказались недостаточно меткими, то ли рус сильно проголодался, и поэтому не обратил внимания на мелкие повреждения своей нежной кожи, только скоро из пещеры раздался страшный крик Ныра, и веревка, к которой он был привязан, лихорадочно задергалась. Гномы попытались тянуть ее, но, вероятно, от беспорядочных шараханий Ныра из стороны в сторону, она зацепилась за какой-то выступ на стене пещеры или застряла в расщелине среди камней. Ныр истошно орал, гномы на скале носились вокруг дыры, но никто не знал, что делать.
Вдруг Мизинчик бросился к веревке и стал спускаться в пещеру. Он стремительно добрался до того места, где она зацепилась за скалу, освободил ее, но на этом не остановился, а, прихватив стоящий на выступе стены зеленый шар, горящий голубым колеблющимся пламенем, пополз вниз. Оказавшись на одном уровне с головой руса, мотающейся из стороны в сторону вслед за раскачивающимся на конце веревки, как маятник, Ныром, Мизинчик прыгнул на его покрытую крупными пупырышами, узловатую шею. Чудом удержавшись на ней, как по канату, добрался до макушки и, протянув руку с зеленым шаром к самой пасти зверя, опалил его длинный, словно змеиное жало, язык, готовый слизнуть маячившую перед глазами добычу. Рус взвыл и, забыв о Ныре, резко ушел под воду, увлекая за собой Мизинчика.
Ныр освободил узел на груди и бросился следом. Будучи отяжеленным своей большой головой, он быстро догнал Мизинчика и, схватив его за густую шевелюру, выволок на поверхность, но втащить обмягшее тело на единственный торчащий из воды камень у него уже не было сил. Он только вцепился в него одной рукой, другой поддерживая голову своего спасителя, потерявшего сознание.
И тут им на помощь пришел Колпак. Он, почуяв беду, долго не раздумывал, а почти сразу же за Мизинчиком спустился по веревке в пещеру и видел всю драму, разыгравшуюся здесь, от начала до конца. Оттолкнувшись ногами от стены пещеры, он сильно раскачался и, как только завис над камнем, спрыгнул на него. Вместе с Ныром они вытащили Мизинчика на камень и стали тормошить его, приводя в чувство. Наконец, Мизинчик открыл глаза и слабым голосом простонал:
– Где я? Здесь так темно. – Тут, видимо, его поразила какая-то страшная мысль, и он сильно изменился в лице. – Какой ужас! Я в желудке у руса, – прошептал он в полном отчаянии.
– Эй! Очнись! – гаркнул ему прямо в ухо Колпак. – Посмотри, это же я. Не могли же мы оказаться там вместе. – От этого неожиданно громкого возгласа, показавшегося Мизинчику раскатом грома, он окончательно пришел в себя и сильно обрадовался, увидев, что и Ныр тоже жив-здоров. – Как хорошо!– воскликнул он. – Русу теперь не до еды – я обжог ему язык. Значит, теперь он нам не страшен.
Оглядев место сражения, гномы увидели, что их усилия пошли прахом: длиннющие камышовые трубки были изломаны в щепки, которые уныло плавали на поверхности воды, ни к чему больше не пригодные. Все надо было начинать сначала. Хорошо хоть мешки, уложенные Ныром под камень, остались на своем месте. Дернув за веревку, гномы дали знать наверх, что они живы и их можно поднимать.
Первой из дыры показалась голова Колпака. Гномы тут же схватили его за плечи и в порыве бурной радости с громкими криками неистового ликования стали подкидывать вверх. Та же участь постигла Мизинчика и Ныра. Эта героическая троица летала до тех пор, пока Вед не прикрикнул на гномов, призвав их к порядку и сдерживанию чувств, как это подобает лесным жителям.
– Наше дело не закончено, – строго сказал он, – придется многое начать сначала, так что расслабляться нечего. – И тут же отправил несколько гномов вниз за новыми камышовыми трубками.

Когда солнце преодолело полуденную высоту на небосклоне, на горе появились гномы, посланные Набом. Они принесли большие корзины со всякой всячиной, чтобы поддержать силы победителей руса. Здесь была не только простая привычная еда, но и специально приготовленная местными знахарями, возбуждающая энергию, придающая силы, лишающая страха, рождающая уверенность в каждом гноме, который ее испробует. Большинство из собравшихся на горе ничего такого ни разу не едало, потому что было нище и босо, к тому же никогда не помышляло о подвигах и славе, а жило обычной жизнью рабочего гнома, перебиваясь тем, что можно бесплатно и без больших трудов добыть в лесу. Все они голодной стаей набросились на корзины, засовывая в рот то, что удалось захватить в сражении с другими.
Ныру его большая голова и маленький рост на этот раз сослужили добрую службу. Он своим абсолютно круглым тараном раздвигал соперников и проскакивал между их ногами, выхватывая самые лакомые кусочки. Насытившись, он приберег кое-что еще и про запас, и теперь, лежа на горячих камнях, тяжело дыша из-за перегруженного желудка, бдительно следил, чтобы у него из-под бока не умыкнули его добычу.
Мизинчик и Колпак с недоумением смотрели на эту свалку тел возле вожделенных корзин. По их понятиям, настоящий гном должен быть сдержан, уметь переносить голод и делиться с другими, не вырывая кусков у них изо рта.
Смоту не позволил участвовать в дележе еды, во-первых, его статус Смотрителя за порядком вещей, требующий необычности поведения, которое бы создавало вокруг его персоны завесу таинственности, а, во-вторых, он и не такое едал.
Ведом руководили его принципы. Он никогда не пригубливал напитков и не пробовал кушаний до захода солнца, так как считал, что лучше всего думается на голодный желудок – сытый ум ленив. А силы, уверенность, бесстрашие он находил не в корзине с едой, а в своем мужественном сердце.
Сидя на пропитанном солнечной энергией камне, Вед молча и с непонятной окружающим грустью смотрел на раскинувшуюся перед его взором даль. Мир вокруг струился и сверкал радостно-карнавальными красками, переливался золотом и серебром, щедро выставляя свои красоты на всеобщее обозрение, как бы призывая: «Пользуйтесь! Владейте! И будьте счастливы!» Но Вед не чувствовал себя счастливым, потому что жил в другом измерении: красота природы не привлекала его. Еще недавно он был всецело поглощен бытием царства гномов, ища гармонию в отношениях между мыслящими существами, но разочаровался в своих поисках, пришел к печальным выводам о тщетности попыток утвердить справедливость и порядок среди них. Теперь его ум углубился в невидимое, в тайну, понять существование которой, а тем более раскрыть ее возможно только усилиями духа.
Смот тоже уселся на камень и устремил свой взгляд к другому берегу озера, завороженно наблюдая за падением воды с его крутого склона. Он молчал, боясь потревожить работу деятельного ума Великого Ученого. Колпак и Мизинчик от нечего делать пристроились рядом, прямо над обрывом, свесив ноги вниз. Мизинчик не мог долго молчать, поэтому, выдержав паузу, насколько позволил ему его нетерпеливый язык, он выпалил вопрос, не дававший ему покоя с самого утра.
– А почему Наб выпустил вас из скалы, а вдруг вы убежите?
– Он знает, что мне незачем бежать, – коротко ответил Вед.
– А почему он знает? – вопросы в голове Мизинчика возникали молниеносно и так же молниеносно из нее вылетали.
– Потому что для меня не существует запоров. Все, которые есть у народа Малой Луны, придумал я. И мне ничего не стоит их отпереть. Если я до сих пор не ушел, значит, и не хочу уходить.
– А почему народ называется Малой Луны и почему вы не хотите отпирать замки, если можете? – любопытству Мизинчика нет предела. Но Смот, почувствовав, что Вед не расположен к беседе, приструнил этого бестактного чужака:
– Много будешь знать – скоро состаришься, – насмешливо сказал он. Но Мизинчика не так уж просто было остановить:
– Так значит, вы такой старый, потому что много знаете? – теперь его интерес был обращен к Смоту. Конечно, если бы рядом не было Веда, Смот бы наверняка расправил плечи, выпятил грудь, сделал многозначительное выражение на лице и заявил, что знает все на свете. Однако присутствие Ученого смущало его, и он, неопределенно пожав плечами, пробормотал, что кое в чем он, конечно, осведомлен, но должен держать это в тайне.
– А почему… – попробовал Мизинчик продолжить беседу, но Колпак вскочил на ноги, дернул приятеля за рукав и увлек его к толпе других гномов, бурно обсуждающих какое-то событие.
– Ты что, забыл о проклятии? – шепотом произнес он Мизинчику на ухо. – Хочешь, чтобы Вед нас сглазил.
– А что я такого сделал? – возмутился Мизинчик, не чувствуя за собой никакой вины.
– Ты задавал вопросы, на которые Вед не хотел отвечать, – объяснил Колпак. – И он вполне от досады мог лишить тебя, например, языка.
– Ну да…– Мизинчик живо представил себе, что больше никого ни о чем не спросит, и ему стало скучно. Он погрустнел, и, как это ни странно, в голове его сделалось пусто. – Качан какой-то, – пробормотал он и пошел послушать, о чем это спорят местные гномы, которые, отталкивая друг друга, собрались вокруг отверстия в скале.
– Ставлю один против одного, что рус не пролезет в эту дыру, – энергично жестикулируя, горячо утверждал краснощекий крепыш. – Вы помните, каким он у нас появился? В нем целиком и трех гномов не было. А теперь… Эй, Смот, насколько подросла шея нашего руса за последнюю неделю? – крикнул он, повернув голову в ту сторону, где сидели Вед со Смотом. Смот встал и подошел к спорящим гномам.
– А в чем дело? – спросил он. – Что это вас интересует?
– Да ты ответь сначала, – смиренно попросил крепыш.
– На целого гнома, – ответил Смот, ожидая объяснений.
– Вот я и говорю, – повернулся спорщик к остальным гномам, – теперь-то рус великан, разве он пролезет в такое отверстие.
– Два против двух, пролезет. Мы же не знаем, какое отверстие внизу, – возразил ему совершенно лысый гном, между зубами которого торчал корешок какого-то растения.
– Что это он жует? – громко поинтересовался Мизинчик, но на него никто не обратил внимания.
– Зато мы знаем, какой величины камень перекрыл русло! – Крепыш терял терпение и готов был защищать свою правоту кулаками. Лысому против него было бы не устоять, но он все равно не сдавался:
– Там, может быть, не один такой камень, а три… – Гномы разбились на две партии, лидерами которых были крепыш и лысый. Они громко кричали друг на друга, размахивали руками, толкались, пинались, и все бы закончилось изрядной потасовкой, если бы не вмешался Смот. Он развел враждебные силы по разным сторонам горы, и гномам оставалось только бросать на противников гневные взгляды.
На некоторое время на горе восстановилась тишина и покой. Но не на долго. Внутри каждого лагеря стала созревать сплоченная группировка, критикующая не точку зрения лидера, а способы ее утверждения. Некоторым казалось, что крепыш и лысый то ли недостаточно убедительны, то ли не слишком энергичны, то ли не очень умны. Каждая партия распалась на несколько групп, выражающих разные претензии к лидерам и их приверженцам, и дело чуть снова не дошло да драки.
О чем они спорят? – удивился Мизинчик, дергая за рукав Смота, чтобы обратить его внимание на себя.
– Да, – поддержал Мизинчика Колпак, – разве так уж важно выяснить сейчас, пройдет или не пройдет рус в дыру? Вот когда застрянет, то и будем думать, что делать. Надо решать проблемы по мере их возникновения, – так говорит Самтыгном.
– Лучше бы, конечно, предвидеть, – возразил Смот, – и я думаю, что Вед просчитал все варианты. А спорят гномы ради развлечения – им пока нечего делать. Мудрые не спорят – они действуют. – Колпак и Мизинчик посмотрели на Смота с уважением: он открылся им какими-то новыми достоинствами, смысл которых они пока не поняли.
И тут появились гномы с тростниковыми трубами. Все сразу забыли о своих разногласиях, оживились. Надувальщики выстроились в очередь к мешкам. Вязальщики взялись за концы веревок, обмотанных вокруг горловин. Вед поднялся со своего камня. Ныр спустился в пещеру. И работа закипела. Никого не смущало, что пришлось все начать сначала.
Наконец, воздух из верхних мешков был выдавлен в нижние, которые приподняли камень, и Ныру удалось обмотать его веревкой, крепко затянув узлы. Так как второй веревки не было, из пещеры он поднимался по тростниковому шесту с зарубками, на которые можно опереться ногами. Но, несмотря на это, Ныру было нелегко тащить вверх свою тяжелую голову. Последнюю часть пути он преодолел с невероятным напряжением сил, и, вывалившись из дыры на горячие камни, упал без чувств. Смот заботливо подложил ему под голову рюкзак Колпака и велел какому-то гному, пробегавшему мимо, принести воды. Отлив немного в ладонь теплой, нагретой солнцем жидкости, он брызнул ее в лицо Ныра, и тот открыл глаза. Смот дал ему попить и подкатил к нему круглый голыш, чтобы тень от него падала на голову ныряльщика и защитила его от палящих солнечных лучей.
– Ты полежи теперь, – сказал он с сочувствием в голосе, – твоя работа сделана. Вот и отдыхай. – Ныр согласно кивнул головой и закрыл глаза.
– Присматривайте за ним, – попросил Смот Мизинчика и пошел о чем-то поговорить с Ведом.
Когда Смот отошел, Вед подозвал к себе загадочного гнома, все это время молча сидевшего на корточках, опершись спиной об одиноко торчащую посередине горы каменную глыбу, и ни во что не вмешивающегося. Остальные гномы посматривали на него кто с почтением, а кто и с завистливым озлоблением. «Расселся тут, – думали они, – мы трудимся в поте лица своего, он же ничего не делает, разве он чем-то лучше нас». На самом деле они не могли не сознавать, что он лучше, так как его отметило провидение, дав ему светлую голову и умелые руки, которые надо беречь, чтобы пальцы не потеряли чувствительность и способность к тонкой работе.
Прок, – так звали загадочного гнома, – служил при Веде помощником. Он воплощал в материале идеи ученого, приспосабливал их к потребностям быта. Например, когда Вед обнаружил в горах минерал, который при соприкосновении с водой выделяет горючий газ, то Прок придумал начинять им высушенные на солнце плоды древесной тыквы, отличающиеся необыкновенно толстой кожурой. Так сначала появились газовые светильники. Но однажды из-за неосторожного обращения один из них взорвался. Острый кусочек тыквенной кожуры отсек у Прока кончик носа. Он месяц выращивал у себя новый нос и за это время придумал, как сделать бомбу. Сначала она начала широко использоваться в хозяйствах гномов: с ее помощью можно было очистить от кустарника часть леса под просяное поле, своротить в сторону камень, лежащий на дороге, оглушить рыбу в озере, чтобы не тратить времени на долгое сидение на берегу с удочкой – да мало ли еще для чего сгодится взрывная сила. Однако Наб очень скоро оценил изобретение Прока и вооружил им свое воинство, запретив остальным гномам прикасаться к зеленым шарам под страхом смерти. Так как ими нельзя было пользоваться тайно, слишком много грохота, то гномы потеряли к ним интерес.
Выслушав Веда, Прок кивнул головой в знак того, что он понял своего Учителя. Обвязавшись связками зеленых шаров с головы до ног и прихватив с собой свернутый в клубок фитиль из сухих тростниковых волокон, пропитанных для хорошего горения пчелиным воском, он соскользнул по веревке в пещеру. Гномы, конечно, сразу догадались, что если за дело взялся Прок, то жди большого взрыва, и на всякий случай отодвинулись подальше от прорехи в горе. Крепыш и лысый воспользовались этим, чтобы продолжить свой спор:
– Я же говорил, что не пролезет рус в дыру, вот и Вед так считает, раз послал Прока, – самодовольно заявил крепыш, всем своим видом показывая, что он думает наравне с Ученым.
– Это еще ничего не значит, – стоял на своем лысый, – откуда ты знаешь, что будет делать Прок.
Но гномам уже стало скучно участвовать в этом бесполезном споре. Их больше интересовало, что происходит в пещере. Некоторые из них, самые любопытные, на свой страх и риск подползали к краю дыры и пытались туда заглянуть, но тут же уносили ноги, ничего не рассмотрев.
Прок все делал основательно, не спеша. Он рассовал бомбы во все возможные ниши, которые ему удалось обнаружить в своде пещеры над тем местом, где лежал на дне обмотанный веревкой камень. Идея расширить взрывом, на всякий случай, отверстие, через которое река рванется на свободу, конечно, принадлежала Веду. У Прока не было собственных идей, зато он знал, как осуществлять чужие. От каждой бомбы тянулся вощеный шнур, который подсоединялся к одной из нитей скрученного из многих волокон длиннющего фитиля, разложенного на небольшой каменной террасе в несколько рядов, не пересекающихся друг с другом.
Путем предварительных опытов Прок установил время горения фитиля до взрыва. Он точно знал, что это произойдет на 76 цифре устного счета. За секунду до этого следовало поднять камень, чтобы его не завалило обрушившейся стеной (в противном случае образовавшийся завал точно уж нельзя было бы сдвинуть с места), но и не раньше, так как рванувшаяся в освободившееся отверстие река создала бы высокую волну и смыла как самого Прока, так и его бомбы. Все рассчитал Прок…кроме своих сил. Он карабкался по тростниковому шесту и громко считал, чтобы гномы наверху, приготовившиеся крутить рукоятку лебедки, услышали ту важную цифру и вовремя подняли камень. Однако Прок не подумал о том, что шест, если по нему ползти, оказывается гораздо длиннее, чем если мерить его шагами. К тому же и медленный счет сбивал ритм подъема. Прок с ужасом понял, что не успевает выбраться на гору… но считать не престал.
Оглушительный взрыв прогремел внизу, и волна воздуха невероятной силы подхватила Прока вместе с шестом и выкинула его из пещеры, подняв высоко в небо. И тут отличился крепыш. Он быстро сообразил, куда упадет героический изобретатель бомбы, в мгновение ока оказался на этом месте, и Прок мягко приземлился ему на руки, уронив своего спасителя. Они вместе покатились вниз по склону к подножию горы, отделавшись всего лишь синяками и ушибами, но на них уже никто не обращал внимания. Озеро забурлило, пришло в движение, споткнулось о скалу, взревело, вздыбилось огромной волной и устремилось в свое прежнее русло.
– Смотрите! Смотрите! – закричал Мизинчик. – Вон рус плывет! Вон, вон торчит его голова! – Гномы с напряжением уставились в ту точку, куда тянулась рука Мизинчика.
– Вон! Вон! Плывет! – загалдели они. – Прощай, рус! Рус, плыви домой! Не возвращайся! Никогда!

Колпак и Мизинчик вынуждены бежать из Веселой
страны и попадают на землю народа Большой Луны,
который готовится к нашествию темных гномов.

Ожившая река стремительно уносила с собой незваного гостя, обчистившего рыбные богатства гномов и покушавшегося уже на лесные. Толпа, окружившая гору плотным кольцом, ликовала, славя героев, не спеша, с достоинством спускавшихся по ее склону.
Наб, который тоже был здесь, взобрался на поваленное дерево, поднял руку, требуя внимания, и в наступившей тишине с торжественными интонациями в голосе, что на него было совершенно не похоже, произнес:
– О, победители руса! Народ Малой Луны приветствует вас! – Сделав паузу, он добавил уже менее торжественно: – Прошу следовать за мной. – У Колпака екнуло сердце: он живо вспомнил все свои страхи и сомнения насчет Наба. А жизнерадостный Мизинчик сразу предположил хорошее:
– Награждать поведут, – сказал он весело. – Вообще-то я бы что-нибудь поел.
Пока победители руса двигались по знакомому маршруту к домику у скалы, воины, сопровождавшие их, сначала, по какому-то лишь им известному знаку Наба, оттеснили в сторонку местных гномов вместе с Ныром, потом пропал куда-то Смот. И через некоторое время у тайной двери в подземелье стояли только Мизинчик с Колпаком, Вед и Наб. Когда дверь отворилась, Наб сказал, обращаясь к Веду:
– Ваша тюрьма ждет вас, – и, повернувшись к Колпаку, добавил: – А вы идите со мной. – Он увлек гномов в глубину пещеры, легким движением руки открыл вход в узкую, едва освещенную единственным зеленым шаром нору и жестом предложил войти.
– За что? – с ужасом спросил Колпак, сразу все понявший.
– У народа должен быть только один герой – власть, – холодно бросил Наб. С этой минуты Колпак и Мизинчик стали пленниками.
В первое мгновение у Колпака подкосились ноги, и он буквально рухнул на каменный пол, чуть ли не теряя сознание. Его взгляд остановился на едва теплящемся огоньке светильника, а в голове не было ни одной толковой мысли. Всем его существом овладел страх, какой, вероятно, испытывает попавшаяся в мышеловку мышь. При этом он не сделал никакой попытки спастись, а сразу примирился со своей участью.
Мизинчик же, озадаченный неожиданным поворотом событий, напротив, сначала стал возмущаться неблагодарностью «этого Наба», потом попытался выяснить у Колпака, что такое власть, но не добившись от него ни одного слова, стащил со стены светильник и отправился осматривать свою тюрьму. Он осветил каждый угол, заглянул в каждую нишу и пришел к выводу, что она не так уж плоха. Если бы еще дали поесть, то пока можно было бы и не горевать. За эти дни он столько раз подвергался всяким опасностям, что, с одной стороны, устал бояться, а с другой, нашел, что эта – не самая худшая:
– Если жизни сейчас ничего не угрожает, то есть шанс выбраться отсюда, – заявил он. – Эй, Колпак, не падай духом. Мы же еще не знаем, что с нами будет. – Потом он решил, что лучше всего с чувством голода бороться во сне и, пристроившись в просторной нише, тут же уснул. Самообладание Мизинчика подействовало на Колпака успокаивающе. Он очнулся от шока, стал немножко соображать, двигаться, а затем улегся Мизинчику под бок, прижался к нему, чтобы было потеплее, и тоже задремал.
Среди ночи Колпак неожиданно проснулся и увидел, что светильник сам собою плывет в воздухе к нише, где они с Мизинчиком спали. От ужаса он заорал во все горло и стал тормошить Мизинчика.
– Тише ты, не ори, – шикнул на него светильник голосом Веда. – Это я. Собирайтесь и пошли.
Колпаку и Мизинчику собирать-то было нечего, поэтому они просто вылезли из ниши и последовали за Ведом. Он ничего им не объяснял, а они ни о чем не спрашивали, полностью доверившись ему, потому что видели его в деле. Соблюдая все предосторожности, они пересекли просторный каменный зал, прячась за выступами стен или в нишах, когда мимо проходил Хранитель огня или маршировала стража. Вслед за Ведом проникли в узкий длинный переход, резко уходящий куда-то вниз. За одним из поворотов перед ними предстала глубокая шахта с многоэтажными террасами. Сотни гномов копошились здесь, выполняя какую-то работу.
– Это все узники? – изумился Мизинчик.
– Нет, это свободные гномы, – бесстрастно ответил Вед. – Они пришли сюда добровольно и в любое время могут уйти. Но редко кто на это решается.
– Зачем же они променяли солнечный мир на такую… – Мизинчик запнулся, подбирая подходящее слово, – на такую яму?
– Этим гномам не нужен солнечный свет, – пояснил Вед. – Энергия солнца для них слишком чрезмерна. Она вызывает в них чувство страха и незащищенности. Не забывайте – мы народ сумеречный. Большинство из нас получает молодую жизненную силу от слабой Луны, когда она только-только нарождается. Поэтому мы и зовемся народом Малой Луны. Но не все мы одинаковы. Некоторые из нас превозмогли свой страх. Кое-кто напряжением воли, а кому-то бесстрашие дано природой. Такие, как мы, могут жить везде. Но вы же заметили, что там, наверху, гномов гораздо меньше.
– Вы говорите «такие, как мы», а сами живете в подземелье? – уличил Веда в неточности Мизинчик.
– На то есть другие причины, – коротко ответил Вед, не желая вдаваться в подробности.
На время Мизинчик оставил его в покое. Его заинтересовало, как выглядят гномы, если на них посмотреть сверху. Он осторожно подполз к самому краю террасы и заглянул вниз. На какое-то мгновение у него закружилась голова. Он помотал ею из стороны в сторону, чтобы привести в порядок. В глубине он сначала ничего не разглядел, кроме слабого света зеленых шаров. Присмотревшись, он заметил какое-то едва различимое движение серых точек, почти сливающихся с камнями. «Наверное, это и есть гномы внизу, – подумал Мизинчик, – как же здесь высоко. Если отсюда сорваться, то что же от меня останется?» Ставить опыты он не стал, а осторожно отполз от края.
Когда он поднялся на ноги и огляделся, Веда и Колпака нигде не было. Вот тут он не на шутку испугался. Кругом сновали разные гномы, занятые своими делами, а он был совсем один и не знал, куда идти дальше, потому что как раз на этом месте терраса раздваивалась, и одна ее половина узкой галереей поворачивала в глубь горы, а другая продолжала путь по кругу.
Сначала Мизинчик решил никуда не уходить, а ждать здесь: «Увидят же они когда-нибудь, что меня нет, и вернутся», – рассудил он. И вдруг он заметил Наба. Наблюдатель за народом разговаривал с каким-то необычайно тучным гномом, который весь состоял из огромного живота и выпирающих из него щек, между которыми торчал мясистый часто раздувающийся нос. Этот гном был так широк, что перекрыл собою весь обзор. Только поэтому Наб не заметил беглеца. Мизинчик пригнулся, скрючился и на корточках, по-утиному перебирая ногами, двинулся в ту сторону, которая уводила внутрь горы, и где можно было стать недосягаемым для глаз Наба. Убедившись, что его уже не видно, он со всех ног бросился бежать… и столкнулся с Колпаком, который заметив, что Мизинчика рядом нет, оставил Веда и помчался искать своего рассеянного товарища.
– Я видел Наба, – выдохнул Мизинчик, – по-моему, он нас ищет. Он расспрашивал о чем-то толстого гнома. Может даже о нас.
– У страха глаза велики, – насмешливо сказал подошедший Вед. – Скорее всего, он еще не обнаружил, что мы сбежали, так как уверен в моих замках и своей страже. К тому же он не станет устраивать погоню – вы ему не нужны. Исчезли – и хорошо. А я уходил много раз, и Наб знает, что я вернусь. Все же нам следует поторопиться, ибо гномы Большой Луны закроют проход, как только на небосклоне исчезнет последняя звезда.
– А разве Наб не злой? – удивился Колпак. – Разве он не захочет нам отомстить за то, что мы не стали ему повиноваться?
– С чего вы взяли, что Наб злой? – Вед пожал плечами, и в уголках его губ мелькнула неопределенная улыбка. – Он всего лишь хорошо исполняет свой долг.
– Какой же это долг – быть несправедливым, – возмутился Мизинчик, – мы помогли изгнать руса, а он нас за это – в тюрьму.
– Он должен охранять покой и равновесие среди народа Малой Луны. Когда много героев, то все они пытаются проявить свою волю и навязать ее другим. Народ должен все время выбирать между одними и другими сильными гномами, которые желают им руководить по своему усмотрению. Возникает ситуация всеобщей вражды. Все за что-то борются, прокладывая пути для народа, которые ведут в разные стороны. В конце концов, воцаряется беспорядок и хаос, а жизнь становится невозможной. У народа должен быть один герой – власть. И один путь – обозначенный судьбой.
– Вот и Наб так сказал, – вспомнил Мизинчик и, обогнав Веда, с любопытством заглядывая ему в лицо, дал свободу застрявшим в голове бесчисленным вопросам: – А что это – власть? И как узнать, какой путь обозначенный судьбой? А почему нельзя жить, чтобы никто не руководил? А почему Наб не руководит, а только наблюдает? А почему Наб сказал, что вы мятежник, если вы думаете, как он? А зачем он назвал вас злобным и что вы можете проклясть, а вы не проклинаете?. .
– Стоп! – грозно рявкнул на него Вед и уже более миролюбиво заметил: – Мне нравится ваша любознательность, юный гном. И я отвечу на ваши вопросы, но не теперь, потому что мы уже пришли.

Гномы стояли перед широко распахнутыми каменными воротами, открывающими выход из пещеры. Снаружи едва брезжил бледный, чуть подернутый дымкой тумана рассвет. Последняя звезда еще цеплялась за вершину самой высокой горы, но уже, обессиленная, готова была сдаться на милость солнечным лучам и погаснуть.
– Кто идет? – раздался усиленный горным эхом голос, падающий откуда-то сверху.
– Я – Вед. От народа Малой Луны, – четко прозвучало в ответ.
– Привет тебе и твоим спутникам от народа Большой Луны, – торжественно провозгласил голос. – Кто ждет тебя?
– Татаур, – коротко сказал Вед.
– Проходите, – разрешил голос.
Мизинчик почувствовал легкое дуновение ветерка, как будто кто-то выдохнул ему в затылок. Он оглянулся и увидел, что огромные ворота, кажущиеся такими неповоротливыми, легко пришли в движение и поплыли навстречу друг другу, породив упругую волну свежего утреннего воздуха. Мизинчик глянул на небо – звезды там уже не было. «Какие точные эти гномы Большой Луны», – подумал он и побежал догонять Веда с Колпаком.
Гномы спускались с горы, а перед ними распростерлась прекрасная долина. Солнечный луч упал на верхушки деревьев и пополз, расширяясь, захватывая пространство и неся в мир золотистое свечение. Мизинчик зажмурился, чтобы переждать нестерпимую яркость наступившего дня, слишком сияющего по сравнению с полутьмой пещеры, из которой они только что вышли. На мгновение ему показалось, что он снова попал в Веселую страну. Он распахнул ресницы и с тревогой вгляделся в даль – внизу не было озера, но там текла река. И она начиналась водопадом. У Мизинчика в груди испуганно бухнуло сердце: в Веселой стране ничего хорошего их не ожидало. Но приглядевшись, Мизинчик обнаружил, что водопад не один, их несколько, больших и маленьких. С каждой горы, спускающейся своими склонами к реке, сбегал ручеек, который с крутого берега бросался в воду. Над рекой стояла дымка тумана, а в ней солнечные лучи отразились не одной, а множеством ярких радуг, переплетение цветов которых трудно было проследить.
– Каждый раз, когда прихожу сюда, – сказал Вед, – не могу не остановиться, чтобы полюбоваться игрой света и воды. Завораживающее зрелище. Кстати, хорошо освежает мозг, помогает думать. На этом месте я принял несколько жизненно важных для себя решений.
Мизинчик, конечно же, сразу раскрыл рот, чтобы спросить, какие это решения, но почему-то передумал. Оказывается, он уже научился иногда сдерживать свое любопытство: если Вед не хочет сам сказать, то и нечего у него выпытывать. Вместо этого он спросил, кто такой Татаур.
– Не знаю, как тебе объяснить, чтобы ты понял, – задумчиво произнес Вед. – У каждого гнома есть своя судьба.
– Да, я знаю, – обрадовался Мизинчик, услышав нечто знакомое, – у нас Чистюля и Побудка ушли, потому что услышали ее Зов.
– Так вот, – продолжал Вед, – и у каждого народа есть своя судьба, то есть смысл существования – зачем-то он появился на белом свете и что-то должен совершить. Но простые гномы слышат Зов только своей личной судьбы. Им не дано понять, к чему призывает жизнь целый народ. Для этого есть Татаур. Он слышит Великий Зов Судьбы народа и указывает ему путь.
– Значит, он яснослышащий, – сказал Колпак.
– Ну, пусть будет так, – согласился Вед, – если так понятнее.
Гномы постояли еще немножко, стараясь закрепить в памяти этот великолепный вид, чтобы потом, когда-нибудь, воспоминание о нем могло вызвать в душе такое же радостное чувство, и углубились в чащу леса.
Здесь все было не так, как в Веселой стране. Колпак и Мизинчик почувствовали это сразу, как только сделали первые шаги. Могучие деревья росли не слишком близко друг от друга, не смыкались кронами, поэтому пропускали много света. Тропинки, расчищенные от кустов и корней, разбегались в разные стороны, поэтому куда ни пойдешь – ни носа не расшибешь, ни шишек не наставишь. Видно было, что над лесом изрядно потрудились. Даже земляничные поляны, чтобы их не вытаптывали, кто-то огородил низеньким, плетенным из лозы заборчиком. Через все ручейки были перекинуты аккуратные березовые мосточки.
Колпаку очень нравился этот порядок, как на тропе Чистюли, а Мизинчику стало скучно: тут уж точно никакой Лов ниоткуда не выскочит. Ему и выскакивать неоткуда – все просматривается далеко вперед. Еще одна особенность этих мест – перенаселенность. Куда ни повернешь, везде гномы, занятые каким-нибудь делом. Мизинчик нигде не видел, чтобы кто-то праздно сидел на берегу реки. Если сидит – значит, ловит рыбу. Если бредет по лесу – значит, собирает ягоды, или грибы, или корешки трав. Если застрял посреди поляны – значит, выдергивает сорняки, чтобы то, что там растет, росло еще лучше.
– Да-а-а, – сказал он протяжно с интонациями разочарования в голосе, – здесь совсем не весело, как в Веселой стране. Я думал, если всегда лето, а вся еда водится в лесу круглый год, то можно жить легко и беспечно. И ничего не делать.
– Можно и не делать, – согласился Вед. – С голоду не помрешь – лес прокормит.
– Почему же местные гномы не хотят отдыхать? – удивился Мизинчик. – Им досталось такое хорошее место. Теплый дом строить не надо. Дрова заготавливать ни к чему – печки-то нет. Всегда лето, и еда прямо с куста. – Мизинчик протянул руку и сорвал спелую ягоду абрикоса. Сунул ее в рот, почмокал губами, выплюнул косточку и проглотил сочную мякоть. – Какая сладкая! – восхитился он. – А у нас Самтыгном всю весну, лето и осень делает запасы на зиму.
– Бывал я у вас, – загадочно сказал Вед. – Там жить гораздо легче. – Мизинчик аж подскочил от возмущения:
– У нас-то легче!. . – Но Вед прервал его:
– Чтобы это понять, надо пожить среди местных гномов.
– А если времени нет, – вмешался в разговор Колпак. – Там Самтыгном один остался.
– Если гном все время спешит, если ему всегда некогда, – Вед сурово глянул на Колпака, – то он никогда не прозреет, а будет жить, как слепой новорожденный лисенок. – И быстрым шагом побежал вперед. «Сам спешит», – проворчал Мизинчик себе под нос, но вслух ничего сказать не решился, а только тоже прибавил шагу. На языке у него все время вертелись разные вопросы: Вон те гномы, зачем они рубят такое толстое дерево? А там какие-то чудаки роют яму, будто им ям в лесу не хватает. А зачем те гномы строят такой высокий забор? Интересно, как они через него перелезут?. . Но Мизинчик боялся о чем-нибудь спрашивать – ему казалось, что Вед будет недоволен. Его, как и Колпака, преследовало ощущение, что он что-то делает не так. «Хотя, – рассуждал Мизинчик, – если бы я ему сильно досаждал, он бы меня проклял. Но он же не проклинает, значит, я ему нравлюсь». Эта мысль подняла Мизинчику настроение, и он стал вертеть головой по сторонам с бóльшим удовольствием.
Вед довольно долго вел гномов по тропинкам Сияющей страны, так Мизинчик назвал эту долину, где даже в лесу было много света. Вдруг ухоженные тропинки, полянки, ручейки превратились в настоящий непролазный бурелом. Шаг назад – идеальный порядок, радующий душу Колпака, шаг вперед – удивительно восхитительный для Мизинчика природный заповедник, где, казалось, не ступала ничья нога.
– Вот мы и на месте, – сказал Вед. – Это владения Татаура. Никто без приглашения не может сюда прийти.
– А почему мы можем? – тут же спросил Мизинчик.
– Потому что нас здесь ждут, – коротко ответил Вед.
Гномы с трудом продирались сквозь заросли диковинных кустов, на которых вместо листьев росли длинные и острые шипы. Пока они одолели эту преграду, на них остались жалкие лохмотья от и без того потрепанной одежды.
– Хорошо хоть здесь жарко, – сказал Колпак, – а то у меня все тело торчит наружу. – Мизинчик глянул на него и покатился со смеху. Из всего когда-то тщательно подобранного для путешествия наряда Колпаку удалось сохранить одну изодранную штанину, держащуюся на куске ткани вокруг бедер, и полрукава, висевшего на плечевом шве, соединяющем его с воротником.
– Сам что ли лучше, – обиженно буркнул Колпак, с удивлением разглядывая себя. – Разве мы можем такими предстать перед Татауром? – с сомнением в голосе спросил он Веда.
– Не переживайте, – добродушно сказал Вед, – Татаур слеп, так что вашего тряпья он не заметит.
Вдруг в вышине кто-то ухнул, захлопал крыльями и резким скрипучим голосом прокричал: «Идут!». Гномы задрали головы и увидели кружащуюся над ними большую белую птицу, ослепительно сияющую в лучах знойного солнца. «Идут», – снова кому-то сообщила она и улетела.
В то же мгновение кусты раздвинулись, и из них появился огромный черный медведь. Одной его лапы было бы достаточно, чтобы от гномов ничего не осталось. Колпак с Мизинчиком шарахнулись было от него и уже готовились пуститься в бегство, но зверь не проявлял никакой озлобленности. Он передними лапами осторожно раздвинул колючие кусты, как бы приглашая гномов пройти. Вед, Мизинчик и Колпак, опасливо поглядывая на медведя, проскользнули мимо его устрашающей туши.
Перед их глазами предстала великолепная, расцвеченная лепестками диковинных цветов поляна, которую окружал дикий, неухоженный лес, такой, как в Веселой стране. Под одним из могучих кедров стоял маленький деревянный домик, крыша которого была покрыта плотно связанными между собою желтыми прошлогодними сосновыми иголками. Он смутно напоминал какое-то странное растрепанное живое существо. Казалось, что сейчас повернет к ним крышу и скажет что-нибудь задиристое: «Чего явились, или кто вас звал»? Ни окон, ни дверей не было видно.
– Как же туда войти? – Мизинчик заинтересованно стал искать тайный ход.
– Туда никто не может войти, кроме Татаура, – строго сказал Вед. – Это место, где он вызывает духов Земли. Садитесь на траву и ждите. Когда придет время – он сам выйдет к нам.
Ждать пришлось долго. Солнце уже пробежало свою дорожку по небу и теперь висело на вершине совершенно лысой горы, готовясь скатиться с нее куда-то по ту сторону, где гномы никогда не бывали. Мизинчик сначала разглядывал поляну, принюхивался к цветам. Он был голоден и пытался определить, съедобны ли их сладко пахнущие лепестки. После испуга, пережитого им у куста на горе, когда они с Колпаком только что пришли в Веселую страну, Мизинчик стал осторожнее и свято соблюдал первое правило путешественников. Так ничего и не решив, он стал отвлекать себя от голодных мыслей наблюдением за солнцем. «Интересно, – думал он, – куда это оно катится? И почему оно скатывается в одной стороне, а выкатывается с другой?»
Эта мысль поразила Мизинчика. Почему-то никогда раньше он не задумывался над таким очевидным порядком вещей. «Каждый день оно выкатывается и скатывается, а я даже ни у кого ни разу не спросил, зачем? – удивлялся он сам себе. – И почему день и ночь никогда не приходят вместе, а только по очереди? И откуда взялись звезды? – Тут он огляделся по сторонам, и его изумлению не было конца: – Почему деревья не убегают, а всегда стоят на месте? Почему река течет? И откуда она берется и куда исчезает? Почему цветы разные? Зачем комары кусаются?. . » – Вопросы пчелиным роем жужжали в голове Мизинчика. В конце концов, он подустал от них и решил больше ни о чем не думать: «Мир очень сложный, – сделал он окончательный вывод, – и интересный, но сразу обо всем не узнаешь. Надо долго жить».
Колпак, утомленный ночным переходом и новыми утренними впечатлениями, спал, подложив под голову свой рюкзак, который ему удалось сохранить, несмотря на все сложности пути.
Вед сидел, скрестив ноги. Его ладони свободно лежали на торчащих в разные стороны коленях. Спина была идеально прямой. Голова устремлялась в небо. На лице застыла маска полной непроницаемости. Он думал. Мизинчик даже боялся лишний раз пошевелиться, чтобы не спугнуть Ведовы мысли.
Уже много дней Ученый размышлял о том, что это за сила есть в природе, которая все приводит в движение: звезды, солнце и луну, воду в реке, камни в горах, сползающие в долину, воздух, гномов, которые совершенно не способны спокойно усидеть на месте, деревья, тянущиеся к свету. Где она скрыта? Что ее пробуждает? Как ее можно направлять и использовать?
Толчком к этим размышлениям послужило обыкновенное, ничем не примечательное наблюдение. Вед увидел, как подмытое половодьем дерево, упав в воду, было подхвачено водоворотом и отнесено к тому месту, где мощный поток воды обрушивается с горы в озеро. Он, задев край бревна, развернул его торчком и мощной волной выкинул на камни. Вед попробовал представить себе, сколько понадобилось бы гномов, чтобы совершить такое. Прикинув возможности его народа, он пришел к выводу, что эту работу выполнить невозможно. Но какова сила воды, потраченная напрасно! Ум Веда беспомощно блуждал в лабиринтах возникших у него вопросов, не находя выхода. Куда бы он ни двинулся, к какому бы решению ни пришел – всюду был тупик. Понимание движущей силы природы не приходило. Веду казалось, что он был на грани великого открытия, но события последних дней отвлекли его, лишили возможности сосредоточиться.
Нечаянно взгляд Веда упал на Мизинчика, который неустанно крутил головой, разглядывая все, что попадало в поле его зрения. На какое-то мгновение Веду показалось, будто это его молодая тень выплыла из прошлого – так Мизинчик был похож на него самого в юные годы. Тот же вздернутый задиристый чуб, та же уверенная жизнерадостность, тот же нескрываемый интерес ко всему, что вокруг делается, та же пытливая любознательность во взгляде. «У этого малыша большое будущее, – подумал Вед, – какой бы дорогой он ни пошел – это будет путь открытий».
Мизинчик ожидал появления Татаура где-нибудь в пределах лохматого дома, поэтому один глаз у него всегда поглядывал в ту сторону. Но низкий благородный голос раздался у него за спиной:
– Поклон вам, пришельцы из других земель. Кто друг Веду – тот и мой друг.
– Почему он знает, что мы из других земель? – прошептал Мизинчик на ухо Веду, но тот не ответил.
– В тревожное время вы посетили нас, – продолжал Татаур. – Мы ждем нашествия гномов Темной Луны. Они уже идут. – Тут большая белая птица, похожая на сову своим крючковатым клювом, сорвалась с его плеча и стремительно взмыла в небо.
– Нашествие! Нашествие! – закричала она громким трескучим, как у сороки, голосом и, широко взмахивая крыльями, умчалась в ту сторону, откуда Вед привел Мизинчика и Колпака.
– Что такое нашествие? – тут же спросил Мизинчик и снова не получил ответа.
– Скоро ли они будут? – Вед строго глянул на Мизинчика, осуждая его за несвоевременное любопытство, и повернулся к Татауру, готовый почтительно выслушать ответ.
– Им остался один лунный переход и двенадцатая часть солнечного пути, – сказал Татаур.
– Значит, будут на рассвете, – Вед был явно расстроен, хотя Колпак и Мизинчик еще не понимали, почему, так как никогда не видели нашествия. Они только почувствовали, что надвигается что-то очень грозное.
– Гномы Малой Луны предупреждены? – Вед с тревогой смотрел на Татаура.
– Туда полетел Рокош. Он прокричит слово. – Лицо Татаура было совершенно бесстрастным. – Нам не избежать этой битвы, она будет решающей и самой жестокой. Нашему народу должно хватить мужества и силы, чтобы сделать ее последней. – Голос Татаура звучал ровно, спокойно, без страсти и призыва, но убедительно. Он проник в самое сердце Колпака и Мизинчика, и они ощутили в себе такой прилив возвышающей энергии, что готовы были сию минуту ринуться в бой против этих незнакомых гномов Темной Луны, раз они так не нравятся Татауру и Веду.
Тут Татаур прижал одну ладонь к груди, туда, где бьется сердце, слегка поклонился и сказал:
– Простите меня, я не могу дольше говорить с вами. Мне нужно слышать духов Земли. – И он неожиданно исчез
– Куда это он делся? – У Мизинчика глаза сделались круглыми от изумления. – Он провалился? – И Мизинчик с Колпаком стали тщательно обследовать то место, где только что стоял Татаур, ползая в траве и буквально ощупывая каждую кочку. Вед с интересом наблюдал за ними. Ничего странного не обнаружив, Мизинчик и Колпак с недоумением и некоторым страхом смотрели на Веда, ожидая объяснений.
– Татаур умеет мгновенно перемещаться в пространстве и проникать сквозь любые преграды, поэтому ему не нужно ни глаз, ни дверей, – наконец, произнес он нехотя. – Вообще-то я не должен этого никому говорить. Кто посвящен – тот знает. – При этом он не стал объяснять, почему для Мизинчика и Колпака сделал исключение.

Ждать здесь, во владениях Татаура, было больше нечего, и гномы отправились прежней дорогой, сквозь колючий кустарник, в обитаемую часть Сияющей страны. Когда они вернулись сюда, то увидели, что лес, еще недавно такой спокойный, просторный, светлый и ухоженный, совершенно преобразился. Как только их маленький отряд пересек его границу, Веда окликнул какой-то высокий широкоплечий гном, прямо богатырь.
– Стой, Вед, – крикнул он, – вам не пройти. Я пошлю проводника.
– А почему нам не пройти? – спросил Мизинчик. – Мы же уже проходили.
– Потому что гномы Большой Луны готовятся к войне, – торопливо ответил Вед и направился навстречу маленькому щупленькому гному, которого послал богатырь.
– Привет тебе, Прол, – сказал Вед. – Ты поведешь нас?
– Да, – ответил гном тихим приглушенным голосом, – идите за мной, точно ступая в мой след.
– А почему? – тут же стал выяснять Мизинчик.
– Потому что… – грубо рявкнул щупленький, и настоящий голос у него оказался не таким уж и тихим.
– Сейчас не стоит задавать вопросов, – обращаясь к Мизинчику, спокойно сказал Вед. – На них никто не станет отвечать. Просто делай, как тебе говорят.
Прол уверенно шел впереди прямо по лесу, ни разу не ступив ни на одну из аккуратных, посыпанных мелкими камешками дорожек. А они просто влекли к себе, как бы приглашая пройтись удобно и себе в удовольствие. Мизинчик долго сопротивлялся этому желанию, вслед за Пролом продираясь сквозь кусты.
«Почему надо лезть через лес напролом, если есть дороги в разные стороны? – сердито думал он, ползком преодолевая необъятный колючий терновый куст. – Вот не стану слушаться. Вот возьму и не стану ступать точно в след». Он выпрямился и направился, было, к свободному пространству, как в мгновение ока какая-то сила подбросила его к макушке высоченной ели. Хорошо хоть, что он шлепнулся на ее широкую колючую лапу, а не пролетел мимо и, падая, не ударился о землю.
– Ну, говорил же я след в след! – раздраженно сказал Прол. – Теперь возись с этим недотепой – стаскивай его с дерева.
– Вы не расстраивайтесь, вы только не расстраивайтесь, – виноватым голосом попросил Колпак, – я сам его сниму – у меня есть веревка.
– Да, конечно, – Прол ничуть не смягчился, – как ты туда залезешь со своей веревкой. – Секунду подумав, он куда-то исчез, а еще через минуту появился в сопровождении трех гномов. Они молча стали налаживать очень простое бомбардирное устройство: на торчащий из-под земли крутой корень дерева поперек пристроили доску.
– Давай твою веревку, – сказал Прол Колпаку. – Он перевязал ею небольшой камень и положил его в выемку на одном конце доски. Затем оценил высоту, на которой замер перепуганный Мизинчик, что-то прикинул в уме и сделал заключение: – Хватит двоих. – Тотчас два гнома залезли на ближайшую развилку рядом стоящего дерева и приготовились к прыжку.
– Эй, там, наверху, готовься ловить груз с веревкой, – задрав голову, прокричал Прол. – Готов?
– Готов, – слабо донеслось с макушки ели.
– Давай, – Прол резко взмахнул рукой, и гномы обрушились на другой конец доски. Камень с веревкой взлетел вверх и запутался в ветвях.
– Эх! – с досадой в голосе выдохнул Прол. – Там, наверху, – снова заорал он как можно громче, чтобы его услышали, – придется тебе поработать белкой, попрыгать по веткам. Сможешь дотянуться до веревки?
– Смогу, – ответил Мизинчик еле слышно.
Гномы внизу с напряжением наблюдали, как Мизинчик осторожно перелезал с ветки на ветку. Несколько раз он чуть не сорвался, неудачно схватившись рукой за колючие иголки. В конце концов, ему удалось добраться до веревки и спуститься вниз. Колпак, облегченно вздохнул и бросился тормошить Мизинчика, приговаривая:
– Снова живой и невредимый. Живой и невредимый…
Прол подошел к нему и похлопал по плечу:
– А ты молодец, не из трусливых.
Вед приобнял Мизинчика и наставительно добавил:
– Когда народ в состоянии войны, нужно быть очень внимательным и прислушиваться к тем, кто опытнее. – Мизинчик сделал на лице виноватое выражение и пообещал прислушиваться, хотя не было заметно, чтобы он очень раскаивался: «Тоже мне – приключение. Ну, посидел на дереве – первый раз что ли».
Прол в это время дергал за веревку, пытаясь стащить ее с ели. Не тут-то было. Камень, запутавшийся в ветвях, прочно держал ее на дереве.
– Придется оставить до лучших времен, – решил Прол. Колпак попытался возразить, убеждая Прола, что это такая ценность, которую нельзя потерять, и без нее он никуда дальше не двинется.
– Ну и торчи здесь, – небрежно бросил Прол и, махнув рукой, позвал гномов за собой. Колпаку пришлось смириться.
Мизинчик догнал Прола, чтобы узнать, как это он оказался на дереве.
– Там была запрятана ловушка. Нижние ветки ели пригнули вниз и привязали к забитому в землю колу, чуть-чуть забитому, чтобы едва держался. Ты наступил на ветку, задел его и вытащил из земли. Ветка распрямилась и вознесла тебя к небу. Согласись, что полет был приятным, – усмехнулся Прол.
– Да, – Мизинчик озадаченно почесал затылок, – я бы такое не придумал. А зачем это?
– Чтобы враги не прошли, – Прол был удивлен тем, что Мизинчик не понимает таких очевидных причин. – Здесь полно ловушек. Каждый гном Большой Луны знает, что, когда ожидается нашествие, ходить безнаказанно по лесу нельзя. Вы что – с неба свалились?
– Мы не с неба, – сказал с достоинством Колпак, – мы спасались.
– От кого это? – насторожился Прол.
– От Наба, – пояснил Колпак.
– А чего от него спасаться? – удивился Прол. – Он никого не трогает – только наблюдает.
– Ага, а зачем же он нас заключил в подземелье? – усомнился в словах Прола Мизинчик.
– Чтобы вы сбежали, – пояснил Прол. – Он всегда так делает, если хочет от кого-нибудь отделаться. Чем это вы так насолили Набу?
– И ничего мы ему не солили, – обиженно сказал Мизинчик, – мы руса изгнали.
– А, так вы те самые гномы, которые совершили подвиг победы над чудищем, – Прол с восхищением посмотрел на Мизинчика и Колпака. – Тогда все понятно.
– И ничего не понятно, – возразил Колпак, – мы им помогли, а они от нас избавляются.
– Наб просто выполнил свой долг, – ничуть не сочувствуя героям, сказал Прол. – Гномы Малой Луны – молодой народ. Легко поддаются влиянию, поэтому любой может сбить их с толку. Вот Наб и избавляется от сильных гномов, которые могут изменить естественное направление событий, пустить их по непредсказуемому руслу. Как вы превратили естественно образовавшееся озеро снова в реку. Хотя этого руса, может быть, и изгонять было не надо? Может, он научил бы малых гномов не уповать на природу, а самим шевелить мозгами, чтобы выжить в более трудных условиях. Как знать, а вдруг ваш подвиг замедлил или даже остановил совершенствование народа Малой Луны,– сказал Прол безжалостно, повергнув Колпака и Мизинчика в смятение и возбудив в них чувство вины. Оставшись довольным впечатлением, которое произвела на чужаков его речь, он смягчился и добавил: – Хотя лично я вами восхищаюсь.
Вед все это время молчал. И было не понятно, согласен ли он с Пролом или просто не хочет ввязываться в дискуссию. Чтобы выяснить это, Мизинчик задал каверзный вопрос:
– А почему же Вед нам помогал и Наб не возражал?
– Потому что испытание было слишком суровым для гномов Малой Луны, – неохотно объяснил Вед. – Но вообще-то Прол прав – никогда не знаешь, чем обернутся твои добрые побуждения и поступки. Могут и большой бедой. – Он сказал это так твердо, что всем стало понятно: чтобы быть таким убедительным, надо иметь за плечами тяжелый опыт добрых побуждений.
– Так что же, – растерянно спросил доверчивый Колпак, – лучше вообще ничего хорошего не делать?
– Да нет, – делать– Вед задумчиво помолчал и добавил: – Если только ты все достаточно обдумал и уверен, что это действительно приведет к добру.
– Ну-у-у, – разочарованно протянул Мизинчик, – я же так спрашивать разучусь…не подумав. – И все рассмеялись.
Лес неожиданно закончился, и гномы оказались в чистом поле. В вечерних лучах солнца, устремленного к едва виднеющимся вдали горам, все пространство перед ними желтело какими-то диковинными цветами, издающими сильный медовый аромат. У Мизинчика закружилась голова, и он едва устоял на ногах.
– Ничего, – успокоил его Прол, – скоро привыкнешь. Сначала все себя здесь чувствуют не очень, а потом этот запах бодрит. У нас каждый гном, если слабеет, приходит сюда зарядиться энергией. Эти цветы раскрываются к ночи, вбирают в себя мощь полной луны и способны ее накапливать. Из чужаков редко кто может ее выдержать. Если станет очень плохо, скажи.
– А почему? – чуть слышно спросил Мизинчик. Похоже, он совсем ослаб.
– Что почему? – не понял его Прол.
– Почему мне плохо, а тебе нет? – переспросил Мизинчик.
– Потому что, по преданию, наш народ появился под знаком Полнолуния. Мы – светлые гномы. И находимся под защитой светлых сил.
– А мы? – заинтересовался разговором Колпак, который чувствовал себя вполне сносно.
– Судя по тебе, – усмехнулся Прол, – вы тоже из светлых.
– Ладно, не фантазируй, – прервал рассуждения Прола Вед. – Темные, светлые – все дело в привычке.
– Конечно, ты ж ученый, – упрекнул его Прол, – чего сам не исследуешь – в то не поверишь.
– Да не в этом дело… – было возмутился Вед, но тут к ним подошел гном богатырского сложения, и разговор прервался.
– Привет вам, – сказал богатырь, – вижу, вы благополучно миновали наши западни.
– Спасибо, Вой, что дал нам опытного проводника, – поблагодарил богатыря Вед. – Он здорово нас выручил.
– Да, для Пролазы не существует непроходимых троп, – с гордостью сказал Вой. – Он – наш главный лазутчик.
– Мы тоже хотим участвовать в нашествии! – чтобы быть услышанным, торопливо выкрикнул Мизинчик, сразу забывший о своем недомогании. – Что нам делать?
Вой сурово взглянул на Мизинчика и, ничего не сказав, пригласил Веда на совет.
– Почему он рассердился? – Мизинчик под взглядом Воя почувствовал какую-то непонятную тревогу.
– Ты неправильно спросил, не подумав, – серьезно ответил Прол. – Чтобы участвовать в нашествии, надо перейти на сторону темных гномов. Мы же готовимся к сражению с ними. Вот Вой и посмотрел на тебя, оценивая, чего ты на самом деле хочешь. Может быть, ты вражеский лазутчик.
– Он не лазутчик, – торопливо пояснил Колпак. – Он просто слова перепутал.
– Я и сам вижу, – успокоил встревожившегося Колпака Прол, – лица у вас открытые, доверчивые. Темные гномы такими не бывают.
– А какими они бывают? – вопросы с языка Мизинчика слетают, как воробьи с дерева, когда замечают в траве горбушку хлеба.
– Сам увидишь, – добродушно ответил Прол. – Только не пугайся: на самом деле они еще страшнее, – добавил он загадочно и отправился по своим делам. Мизинчик с Колпаком, было, последовали за ним, но он взмахом руки остановил их.
– Если он лазутчик, то за ним нельзя ходить, – рассудил Колпак и опустился на торчащую из земли трухлявую корягу. – Будем ждать Веда.

Ночь постепенно обволакивала землю серыми сумерками, неторопливо сгущая краски. И в какой-то момент, даже не заметив, как, Мизинчик с Колпаком оказались в полной темноте. Мимо них стремительно и бесшумно проскальзывали чьи-то тени. То, что они принадлежат живым телам, можно было догадаться лишь по легкому колебанию воздуха, возбуждаемого их движениями. Мизинчик и Колпак испытывали мистический страх: им кругом мерещились привидения. Они замерли на своей коряге и боялись пошевелиться, чтобы не быть обнаруженными кем-нибудь страшным. Когда их нервы в ожидании опасности уже были натянуты, как струна, прямо перед собой они увидели неясные очертания чего-то, что было похоже на куст, но оно передвигалось, словно у куста выросли ноги. Колпак, как более впечатлительный, вскочил и с громким воплем бросился бежать. Мизинчик, поддавшись панике, тоже помчался вслед за ним. Гномы неслись со всех ног, не выбирая дороги, а куст на ножках не отставал. Оглянувшись, Колпак споткнулся и со всего размаха врезался в ствол оказавшегося на его пути дерева. На мгновение ему показалось, что у него перед глазами сверкнула молния, а затем он погрузился в непроглядную темноту, потеряв сознание.
Очнулся он оттого, что его кто-то больно шлепает по щекам. Блуждающий взгляд Колпака остановился на светящемся обломке гнилого пня, почему-то висящем в воздухе прямо над ним. Затем он различил Мизинчика, тревожно всматривающегося ему в лицо. Повернув голову, он увидел куст с физиономией Прола, на которой застыло сочувственное выражение.
– Чего так лететь? – сказал куст. – Так и шею себе свернуть недолго. Это же я. Замаскированный, чтобы нельзя было от дерева отличить. – Прол немножко помолчал и добавил: – Слабая у вас выдержка. Имейте в виду – тот, кто бежит с поля битвы, у нас считается трусом и достоин презрения.
– Мы не побежим, – заверил Прола Мизинчик. – Мы же будем знать, что перед нами враги. А тут мы не знали, что это такое, поэтому испугались.
– Первое правило доблести у гнома Большой Луны – никогда не поворачиваться спиной к какой бы то ни было опасности, – назидательно сказал Прол. – Мне надо было предупредить вас о том, что на этой поляне полно наших. Им понадобится сила для решающего сражения, вот они и бегают на эту поляну, чтобы зарядиться. Сегодня лунное затмение – это плохой день для нас, зато очень хороший для темных гномов.
– А почему? – в один голос спросили Колпак и Мизинчик.
– По преданию, когда-то мы были одним народом под покровительством светлых сил. – Прол стащил с себя маскировочный куст и присел на пень, указав Мизинчику и Колпаку на место рядом с собой. Видимо, разговор предстоял долгий. – Но среди нас появились такие, которые захотели иметь больше других – еды, одежды, земли. Обманом и силой им удалось заполучить все это. Но им показалось мало.
В один несчастный год на светлых гномов обрушилось много бедствий. Сначала землю высушила засуха. За три месяца в горах не упало ни капли дождя. Солнце палило нещадно. Река обмелела и превратилась в гнилое болото. Рыба в ней перевелась. Только пиявки и лягушки еще населяли ее. В лесах деревья стояли голыми, ибо листва опала, а ту, что еще держалась на полусухих ветках, сжирали не в меру расплодившиеся гусеницы. Травы поредели и не росли. Плоды не уродились. Зверью стало нечего есть, и оно ушло в другие места, а частью вымерло. Гномы узнали, что такое голод. Некоторые стали умирать. Выжили только те, кто мог есть лягушек и гусениц.
Потом пошли дожди. День изо дня на землю обрушивался мощный поток, как будто река, вознесенная в небо солнечными лучами, теперь возвращалась к своим берегам. Все пространство до ближних гор оказалось затопленным. Гномы спасались в глубоких пещерах горной гряды. Теперь пищей им служили летучие мыши.
Пришло время Ордала. Он пожелал, чтобы другие гномы, по его мнению, более слабые и не способные позаботиться о себе, служили ему, тогда как он будет обдумывать и решать их житейские проблемы. Он и его прислужники извлекли на свет свои богатства, припрятанные в пещерах. Здесь было много еды, одежды, орудий труда. В обмен на это Ордал потребовал от народа Большой Луны покорности. Светлые гномы – народ добрый, покладистый и доверчивый. В то время они еще не осознавали своего пути, и у них не было Татаура. Из-за благодарности за еду, которую сами же когда-то добывали для Ордала, они подчинились, вручив власть над собой хитрым и коварным. И те начали устанавливать такие порядки, при которых только им одним жилось хорошо. – Прол на несколько минут замолчал, видимо, обдумывая, о чем говорить дальше. Мизинчик и Колпак ждали, не задавая вопросов.
– И тут нами заинтересовались темные силы, порожденные лунным затмением и питаемые его черной энергией. – Продолжал свой рассказ Прол. – Они легко поработили Ордала, вождя страны, который обладал безграничной властью над гномами, и внушили ему, что он самый великий, мудрый, достойный, поэтому все его решения и поступки угодны небу. Ордал стал тираном. Дошло до того, что он мог уничтожить гнома, который не угодил ему. Тысячи порабощенных работников никогда не видели луны, добывая для него и его прислужников в глубоких пещерах драгоценные камни и строя роскошные подземные замки. Другие – на расчищенных от деревьев и кустов плантациях выращивали экзотические растения для его стола, а так же лен для бесчисленных, расшитых алмазами и золотом одежд. Так светлые гномы познали зло.
Светлые силы, порождение полной луны, вступились за них. Они выбрали среди рабов Татаура и наделили его даром предвидения и внушения. А также посвятили его в тайное знание. Татаур поднял народ на борьбу со злом, указав ему путь. Тогда и состоялось первое сражение с темными, которое было для нас самым кровопролитным за всю историю моего народа, потому что он только учился защищать себя.
Сначала нам это удавалось с трудом, так как светлые гномы не могли убивать. Но когда темные завладели Татауром и ослепили его, народ решился на жестокость. Ордал со своими воинами бежал из страны. А народ осознал великую правду о том, что добро может существовать, только попирая зло. И борьба между ними нескончаема: где уступает добро, там тут же плодится зло. Поэтому надо всегда быть начеку. Всегда быть готовым к битве. Постепенно мы поняли, что эта битва может быть и не такой кровавой, если вовремя срывать маски. – Прол закончил свой рассказ, который Мизинчик с Колпаком слушали, затаив дыхание. Предание о светлых и темных гномах взволновало их своей необычной новизной и неподдельным драматизмом событий. История с русом теперь казалась мелкой и недостойной даже воспоминания. И хотя последняя фраза о срывании масок показалась Мизинчику загадочной, он не решился об этом расспрашивать.
Гномы молча сидели на пне, наблюдая, как светлеет на горизонте небо, как ароматные чашечки цветов постепенно закрываются, и поле теряет свою желтизну, вслушиваясь, как пробуждается лес у них за спиной, наполняется птичьим щебетом. Голос Веда вернул их к суровой действительности:
– Пора, – сказал он, выныривая из зарослей малины, – они на подходе. Мы занимаем линию обороны. А тебя, Пролаза, ждет Вой.
Мизинчик сразу стряхнул с себя какую-то непонятную гипнотическую задумчивость, и к нему вернулась его обычная беспечность. Голова сделалась свободной от раздумий, и в нее полезли вопросы:
– А почему Прола зовут то Прол , то Пролаза? А Вой – это что значит? А линия обороны – это какая линия? – Мизинчик уже давно забыл, что Вед может их проклясть, потому что все события, которые они пережили вместе, опровергали слова Наба о нем, теперь казавшиеся бессовестным запугиванием. Наверное, Наб не хотел, чтобы чужие гномы близко сошлись с Ведом и попали под его влияние. Но получилось все как раз наоборот: Мизинчик и Колпак испытывали по отношению к Веду чувства бесконечной симпатии и неограниченного доверия. Вед же не мог избавиться от бремени ответственности за этих наивных и добрых гномов, которые так осложнили его отшельническую жизнь, хотя у него иногда и появлялось желание бросить их на произвол судьбы. Он сам не понимал, что его, поглощенного только научными исследованиями и избегавшего всяких привязанностей, удерживает возле этих пришельцев. Глубоко вздохнув, но без раздражения, он терпеливо стал отвечать на вопросы Мизинчика:
– Это одно и то же. Прол – сокращенное от Пролазы. Чтобы легче и быстрее произносить в условиях войны. Имя ему дано в соответствии с самым главным его делом – он должен пролезть даже там, где не пройдет ни один гном, чтобы разведать намерения врага. Вой – военачальник, воин. Он командует гномами во время нашествия, управляет их действиями. Понятно?
– Понятно, – сказал Колпак.
– И вовсе не понятно, – возразил Мизинчик. – Нашествие ведь не всегда. Значит, тогда у них нет главного дела и нет имени? – Вед с интересом посмотрел на Мизинчика: «Какой занимательный малыш, – подумал он, – какие глубокие он задает вопросы. Он станет философом. Странствующим философом», – но вслух ничего этого не сказал, а попробовал объяснить этому молодому гному один из главнейших законов вселенной – закон присвоения имени:
– Когда гном появляется на свет, имя ему дают те, кто его встречает, по каким-то незначительным признакам. Например, ты маленький – тебя назвали Мизинчиком. Они еще не знали, какая у тебя судьба, каково предназначение и каким ты станешь. Течение времени уносит старые признаки и проявляет новые, заложенные в нас с рождения. У гнома появляется новое имя, которое, как лужа в ясный день повторяет плывущие облака, отражает то, каков он в этот момент.
– Да, – согласился Мизинчик, – когда я стал ходить в горы, меня назвали Скалолазом.
– А Побудку Скорой помощью, – оживленно вставил свое слово Колпак, – потому что он всегда умел прийти вовремя на выручку.
– Вот видите – сколько раз меняется гном за свою жизнь, – продолжал Вед, – столько раз у него появляется новое имя. У Воя и Пролазы тоже есть другие имена. Имя должно быть достойно предназначения. Есть великие имена, которые получают гномы, услышавшие Зов и последовавшие за ним. Они ни при каких условиях не изменяют своему долгу и своему дару, ниспосланному небесами. Есть имена попроще. У тех, кто менее последователен, их больше, и они помельче, так как их занимают сиюминутные дела, и они не очень прислушиваются к голосу судьбы, а уж идти на какой-то Зов им и вовсе лень. Великое имя, Великая судьба, Великое дело предназначены каждому гному, но далеко не каждый становится Великим.
– А Самтыгном говорил, что Побудка и Чистюля ушли, чтобы стать Великими, – сказал Колпак.
– Раз ушли, – заверил его Вед, – значит, станут. Мы, может быть, даже услышим о них, только вряд ли догадаемся, о ком идет речь, потому что у них будут другие имена.
Тут откуда-то появился Прол и зычным голосом, чтобы его услышали, возвестил:
– Готовьтесь! Они пришли! Они здесь!

Последняя битва гномов народа Большой Луны
с темными воинами Ордала, в которой
Колпак и Мизинчик сыграли решающую роль.

Первый луч упал на макушки гигантских сосен и проложил дорогу солнечному свету. Тени исчезли как по мановению волшебной палочки, и среди голых стволов стали отчетливо видны приземистые коренастые фигуры со странно неподвижными лицами, искаженными жуткой, застывшей в зверином оскале улыбкой.
– Ой! – вскрикнул Колпак, – какие ужасные! Мне это кажется или на самом деле? – Его ноги были готовы пуститься наутек. Но чувство товарищества оказалось выше страха. Он даже представить себе не мог, что Мизинчик останется без него.
– Это только маски! – азартно крикнул Прол. – Я же говорил вам, что на самом деле они еще ужаснее. – И он стремительно помчался навстречу врагам, сорвал с одного из них, к удивлению Мизинчика и Колпака, лицо и пустился наутек. Темные гномы погнались за ним. Колпак чуть челюсть не выворотил, широко раскрыв рот от удивления, когда увидел, как прочная, связанная из прутьев клетка взметнулась вверх и вместе с заключенными в ней перепуганными вояками застряла в густой листве на самой макушке высокой липы.
Темным пришлось туго: они не знали, где ждать засады. А она была везде. Они издавали воинственные кличи, чтобы подбодрить себя, размахивали пиками, но не видели перед собой противника. Вместо этого каким-то мистическим образом многие воины возносились к вершинам деревьев, и оттуда доносились их крики ужаса. В ряды завоевателей стал вползать страх. Они не понимали, что происходит и какой великан так расправляется с их сородичами. Началась паника. Бросив оружие, темные воины обратились в бегство.
Однако их предводитель был отнюдь не глуп: скоро он разгадал хитрость светлых гномов и, развернув свою армию, изменил направление ее движения. Мизинчику с Колпаком показалось, что враг отступает. Но появился Прол и сказал Вою, что Ордал повел своих воинов в обход и намеревается, по-видимому, зайти со стороны холмов.
— Рында! – рявкнул Вой во всю свою луженую глотку, и перед ним, как из-под земли, вырос маленький, чуть повыше Мизинчика, но очень расторопный гном, весь увешанный зелеными шарами. – Собери старов. – Маленький исчез так же незаметно, как и появился. А еще через мгновение вокруг Воя собралось полтора десятка гномов, заметно отличающихся от других и строгостью лиц, и сосредоточенностью взглядов, и напряженностью тел.
– Это старейшие воины, – шепнул Мизинчику и Колпаку Вед, – они прошли через все войны, и теперь обучают молодых, а так же вместе с Воем руководят сражением. – Мизинчик и Колпак во все глаза смотрели на живых участников событий, которые уже стали легендой для целого народа.
– А я хочу домой, – неожиданно заявил Колпак, – я больше не могу никаких подвигов. Мне нравится растить лен и шить штаны. Я люблю мастерить деревянные туфли. А здесь все время некогда. Мы совсем обносились. – Он просунул кулак сквозь свой драный карман и, утонув в дыре по локоть, разжал ладонь с внутренней стороны изрядно потрепанной единственной штанины, широко растопырив пальцы, как бы демонстрируя, что прикрыть тело больше нечем. – Темные, светлые, малые… У нас ничего такого нет. У нас не с кем воевать и незачем. У нас все – только гномы и все только по именам. У каждого своя тропа и свое призвание. А жизнь очень хорошая, совсем не сложная…И Самтыгном вкусно готовит. – Колпак залпом произнес эту тираду и обессилено опустился на пень. – Я больше никуда не пойду, – произнес он уже еле слышно.
Вед смотрел на него с сочувствием и пониманием. У Мизинчика от жалости похолодело под сердцем. Он вдруг тоже ощутил тоску по дому, где одинокий Самтыгном грустит у окна, поджидая из путешествия своих братьев-гномов. Но взглянув на Воя, о чем-то совещающегося со старами, на их мужественные и решительные лица, он обнаружил в себе выползшее откуда-то чувство стыда за свою слабость. И, чтобы скрыть его, прикрикнул на Колпака:
– Ну чего ты расхныкался! – Спохватившись, он снизил тон и почти нежно попросил: – Потерпи еще немножечко, Колпачок. Не можем же мы друзей бросить в такое трудное время. Мы же с тобой не трусы. – Колпак тяжело вздохнул и согласился потерпеть.
Стары разбежались по своим отрядам, и лес мгновенно наполнился гномами. Оказывается, они затаились чуть ли не под каждым кустом, среди корней, в густой траве. Некоторые прятались даже на нижних ветках деревьев. Колпак с Мизинчиком и не предполагали, что их может быть так много. Ни на минуту не останавливаясь, они устремились к Лунной поляне, и Колпаку показалось, что у этого живого потока нет ни начала, ни конца. Он восхитился им и почувствовал единение с такой могучей силой, желание присоединиться к ней и уверенность в себе, совершенно забыв о своей тоске по дому.
– Пора и нам, – сказал Вед. Мизинчик и Колпак слепо последовали за ним. Не понимая логики сражения, они решили просто подчиниться ей. Бег длился недолго, поэтому Колпак с Мизинчиком даже не устали. Веду, отвыкшему от всякого физического напряжения, так как его дело не требовало усилий от мышц, было тяжеловато: он ухитрялся застрять там, где другие не испытывали никаких трудностей.
Наконец, почти последними, они выбрались на Лунную поляну. На ее краю, повернувшись лицом к виднеющимся невдалеке холмам, выстроилось все войско светлых гномов. Сотни глаз напряженно всматривались в знакомые очертания пространства, стараясь уловить в нем грозные перемены. И они произошли. Вершины холмов стали утрачивать свои плавные линии, и над ними сначала поползли вверх длинные пики, а затем стали проявляться огромные головы и приземистые фигуры воинов Ордала. Они приближались. Вот уже видны оскаленные пасти, черные кожаные щиты, нетерпеливо переступающие ноги, угрожающе сжатые кулаки. Как они близко! И как они страшны! У Колпака тревожно сжалось сердце в недобром предчувствии. «И зачем я только увязался за Мизинчиком», – пришла ему в голову малодушная мысль, но испугаться по-настоящему он не успел: раздались гортанные крики, и лавина темных устремилась вниз, к Лунной поляне, а на вершине холма остался один – самый ужасный. В лучах застывшего в зените солнца он весь, с головы до пят, сверкал и переливался огненными сполохами. Казалось, это сам бог войны спустился на землю светлых гномов, чтобы испепелить ее.
– Эй, Ордал! – крикнул как из-под земли появившийся Прол. – Трусливый Ордал! Что же ты прячешься на холме! Спускайся – померяемся силами! – Но Ордал даже не взглянул на него. И Прол снова исчез, растворившись среди сошедшихся в рукопашном бою воинов. Светлые гномы не дрогнули. Они стойко выдерживали натиск темных, не убивая их, а срывая маски. Темные же, напротив, во всю орудовали копьями и дротиками. И на поле битвы уже появились раненые. И даже убитые.
Мизинчик с напряжением наблюдал за сражением, и его переполняли противоречивые чувства. Ему хотелось ввязаться в бой и помочь светлым гномам, но в то же время он не находил в своем сердце никакой ненависти к темным. Состояние враждебности, агрессивности ему было не знакомо.
– Зачем они срывают маски и почему темные сразу прячут лица и убегают? – удивился Мизинчик, обращаясь к Веду. – Почему эта война такая странная: одни убивают, а другие только срывают маски?
– Разоблаченное зло бессильно, Мизинчик. Без маски оно страшится самое себя. – Вед пристально следил за ходом сражения. Он вдруг сорвался с места, врезался в самую гущу борющихся тел, вырвал из рук темного гнома копье, направленное в спину Прола, переломил его через колено и отшвырнул в сторону.
– Я ничего не понимаю! – крикнул ему в отчаянии Мизинчик. – Я не знаю, как надо сражаться!
– Просто увертывайся от ударов, срывай маски, и они исчезнут, – ответил Вед и затерялся среди беспорядочно сцепившихся между собою воинов. Мизинчик на мгновение застыл, как перед прыжком с горы, и бросился вслед за Ведом, крикнув Колпаку, чтобы он не лез драться, потому что у него все равно ничего не получится.
Колпак и не собирался. Даже если бы он пожелал этого, то просто не смог бы двинуться с места. Сейчас он чувствовал себя так же, как когда-то под взглядом руса. Вид горящей огнем фигуры на холме гипнотизировал его. Колпак не мог оторвать от нее взгляда, и стоял, как гвоздями прибитый. Если бы хоть один из темных гномов захотел пронзить его копьем, Колпак бы этого даже не заметил. К счастью, линия борьбы отодвигалась все дальше от Лунной поляны.
Не испытывая ни злости, ни опьянения от битвы и от собственной силы, Мизинчик решил просто делать, как все. Он срывал и срывал маски, увертываясь от ударов копий, но ему так и не удалось заглянуть в лицо хоть одному темному гному: они сразу закрывались руками и исчезали с поля сражения. Постепенно Мизинчиком овладел азарт – он хотел во что бы то ни стало увидеть лицо темного, чтобы убедиться, так ли он страшен, как говорил Прол.
Смелость светлых гномов черпалась из опыта старов: это они, поройдя через многие войны, учили молодых наращивать мышечную силу и побеждать в рукопашном бою, где пики и стрелы были практически бесполезны, так как нередко поражали своих. Воины Ордала, сойдясь вплотную с противниками, теряли самообладание. Поэтому светлые гномы теснили темных, всего лишь срывая с них маски.
Вскоре Мизинчик догадался использовать свой маленький рост. Он ужом проскальзывал между сцепившимися гномами, и, определившись, кто тут свои, плотно обхватывал руками ноги чужака и дергал, отрывая их от земли. Темный терял равновесие, падал. Первый взгляд на лицо без маски произвел на него впечатление мощного разряда грома, расколовшего небо. Мизинчик еле устоял на ногах. Бездонные глаза без зрачков глянули на него без всякого милосердия, будто разверзлись врата ада, и Мизинчик с ужасом заглянул в них. У него ослабели и подкосились ноги. И если бы не светлый гном, оказавшийся у него за спиной и подхвативший его, Мизинчика бы растоптали.
– Нельзя падать, – с сочувствием сказал он, – здесь некогда разбираться на кого наступаешь – живого или мертвого. Лучше не смотри на них, целее будешь.
Но любопытство Мизинчика быстро одолело его слабость: он не удержался, чтобы не взглянуть в страшное лицо и в следующий раз, когда темный, падая, потерял свою маску. Теперь он видел не только глаза, эти глубокие, таинственные, засасывающие в себя омуты без ресниц и бровей, но и огромный зубастый рот, провалившиеся ноздри – две дыры без всякого намека на нос, черную грубую кожу, на лице и на темени одинаково пупырчатую, узкую полоску лба. «Омерзительно, – подумал Мизинчик, – но не так уж и страшно».
Но чем больше он вглядывался в лица побежденных им врагов, тем чаще стал улавливать в них еще что-то, необъяснимое, но холодящее в груди и пробегающее мурашками по спине. Он вдруг осознал, что в сердце ему заползает страх смерти. Он стал бояться умереть. Он готов был бежать с поля боя не оглядываясь и забыв о своем долге. «Фу, ты, – выдохнул Мизинчик и на мгновение остановился, чтобы оглядеться и передохнуть, – так ведь и трусом можно стать. Больше не буду смотреть». Тут рядом с Мизинчиком оказался маленький юркий гном, увешанный зелеными шарами.
– Рында, – крикнул Мизинчик, – бросай свои шары в темных. Они побегут.
– Не могу, – ответил Рында, – это будет ненастоящая победа. Они, конечно, побегут. Но скоро вернутся с каким-нибудь более убийственным оружием, чем их копья и стрелы. Тогда побежим мы. И станем выдумывать что-нибудь еще более мощное. Потом побегут они. Потом снова мы, и так бесконечно, пока не перебьем друг друга. Шары только для Ордала, но к нему нельзя подобраться.
Голова Мизинчика сразу же переключилась на другое, и он перестал думать о том таинственном, что испугало его. Факт, что до Ордала нельзя добраться, застрял в его голове занозой и свербел, побуждая мысль все время крутиться вокруг него. Наконец, он додумался до очень интересного вопроса: «Ордал, наверное, тоже в маске. А если ее сорвать, побежит он или не побежит? А если побежит, то за ним и все темные побегут. Или не побегут?» Мизинчик так увлекся своими размышлениями, что забыл смотреть по сторонам и опомнился, лишь почувствовав острую боль в плече. Увидев, что из него торчит дротик, он чуть не потерял сознание, но овладел собой и стал оглядываться, надеясь на помощь Колпака, но тут рядом с ним оказался Прол, забросил его здоровую руку себе за шею и осторожно повел между сражающимися к Лунной поляне.
На самом краю поляны, там, где начинался лес, под одиноко растущим дубом, уже лежали и сидели десятки раненых. Между ними ходили несколько гномов в зеленых курточках. Один из них быстро подбежал к Пролу, принял у него Мизинчика и посадил на удобный, вырубленный в виде стула пень, чтобы раненый мог опереться спиной о высокий выступ с одной стороны. Тех, кто не мог самостоятельно держать равновесие, привязывали скрученным тугим пучком сухой травы. Вот и Мизинчик оказался на этом пне. Он с опаской поглядывал на зеленых, не зная, что с ним будут делать, но предполагая, что ничего хорошего. Подбежал еще один гном с большой, плетенной из соломы корзиной, набитой пучками каких-то трав. Он вытащил несколько листиков и стал растирать их в ладони. Мизинчик узнал знакомый запах мяты. Самтыгном любил потчевать своих братьев в летнюю жару холодным мятным настоем. «Чай он что ли собирается пить», – подумал Мизинчик, почти теряя сознание. Но совсем ощущения не покинули его. Он чувствовал, как гномы чем-то острым разрезают одежду на плече, обкладывают рану влажными листьями мяты, отчего кожа сделалась холодной и бесчувственной. И вдруг резкая боль пронзила ему плечо. Он вскрикнул и пришел в себя.
– Все, все, – быстро проговорил гном с корзиной, – все уже позади. Мы вытащили дротик. Теперь приложим крапивы, чтобы остановить кровь. А потом подорожник, и будешь как новенький. – Он закрепил листья на ране пучком сухой травы, капнул в рот Мизинчика обезболивающего настоя красавки и поднес к самому носу кусочек коры, на котором дымились горящие семена белены. – Скоро настанут сумерки, раскроются лунники, и целебная энергия полной луны залечит все раны, – ласково сказал гном, но Мизинчик его уже не слышал – он погрузился в легкий, полный радостных сновидений сон.
А Колпак все стоял, как вкопанный, на краю поляны, бессмысленно уставясь на вершину холма, где сиял своим ярким облачением властолюбивый предводитель темных гномов. Он, как маятник, в нетерпении метался из стороны в сторону, понимая, что сегодня победы ему уже не видать. Как только солнце закатится за горы, раскроются лунники, и его воинам придется бежать за холмы, ибо энергия Полной Луны может лишить их силы, и они станут легкой добычей светлых.
Колпак вертел головой вслед за мечущимся на холме Ордалом и, наверное бы, окончательно потерял ощущение себя, если бы рядом с ним не оказался Прол. Он покрутил перед носом Колпака ладонью, понял, что тот не реагирует, и со всего размаха влепил ему оплеуху. С Колпака тут же слетело наваждение, и он вполне осмысленно уставился на Прола.
– Ты чего дерешься, – заикаясь, произнес он возмущенно, – я же свой.
– Свой, да не совсем, – как всегда загадочно сказал Прол. – Ты попался на крючок к Ордалу. Каждый гном знает, что на его сияющие одежды нельзя смотреть: теряешь волю. И бегает он туда сюда, чтобы мелькать. А это завораживает. Иди-ка лучше к тому дубу – там Мизинчик раненый лежит, а ты тут столбом стоишь без всякой пользы. – И Прол исчез.
Перепуганный Колпак помчался спасать раненого Мизинчика, на ходу вспоминая, какими травами обычно лечил ссадины и царапины Побудка.
– Так, – бормотал он, – подорожник к ране, крапива вовнутрь, нет, крапива к ране, подорожник вовнутрь. Нет, не помню, – в отчаянии признался он сам себе и пожалел, что плохо прислушивался к советам Побудки. Какое же это было облегчение узнать, что у каждого народа есть своя Скорая помощь. И Мизинчик уже спасен.
Светлые гномы сражались отчаянно, и им удалось оттеснить темных почти к подножию холма, на котором метался Ордал. Солнце уже пересекло полуденную вершину неба и начало потихоньку скатываться к горизонту. Тогда Ордал приказал своему прислужнику Тырличу ударить в тулумбас, бевой барабан, сделанный из грубой кожи издохшего кабана, и издал призывный клич. На этот зов из-за холма ринулись новые свежие полчища.
Вой, который был впереди своих воинов, командуя сражением, повернулся к ним лицом и дал знак отступать. Из задних рядов вперед выдвинулись щитоносцы, которые образовали из высоких деревянных щитов недоступную для стрел и дротиков стену. Задние ряды светлых гномов повернулись спиной к холму и со всех ног бросились бежать. Они остановились только на краю Лунной поляны, зная, что темные дальше не пойдут. И действительно, преследователи отстали, но не прекратили стрельбу из луков.
Через несколько часов все поле стало медленно обволакиваться спасительной желтизной, а войско темных вместе с Ордалом отступило за холмы. Но никто не сомневался, что утром оно вернется. И тогда битва будет особенно жестокой.
– Татаур. Татаур. Смотрите – Татаур, – пронесся легкий шепот по рядам светлых гномов. – Он скажет, что делать. Он предсказал победу.
Татаур подозвал Воя и говорил с ним. Вой внимательно слушал, склонив голову, как будто что-то пристально разглядывая у себя под ногами. Затем он кивнул и послал Рынду найти Прола, а Татаур исчез так же незаметно, как и появился.
– Ты звал меня? – спросил Прол, трогая Воя за плечо. Вой повернулся к нему, кивнул головой:
– Знаешь ли ты, где теперь те гномы, которые пришли с Ведом?
– Знаю, – ответил Прол.
– Проводи меня, – приказал Вой.
Когда Вой и Прол подошли к дубу, Мизинчик все еще спал, а Колпак сидел возле него и тихонько насвистывал какой-то незатейливый мотивчик из песен соловья, живущего неподалеку от их лесной избушки. Колпаку казалось, что воспоминание о доме быстрее поставит Мизинчика на ноги, чем всякие там травы. Он свистел так уже несколько часов, поскольку вдолбил себе в голову, что если остановится хоть на мгновение, Мизинчику станет хуже.
– Вот они, – сказал Прол. – Мизинчик ранен, но не опасно. К утру должен оклематься. Лунники помогут.
– Хорошо. – Вой помолчал, видимо, принимая какое-то решение. – До полуночи пусть спит, потом разбудишь и приведешь ко мне.
Вой ушел, а Прол опустился на траву рядом с Колпаком. Он только теперь почувствовал, как устал. Голова клонилась к земле – хотелось лечь и уснуть. Но он не мог сделать этого, так как не был уверен, что проснется к полуночи, а приказ надо выполнять. Прол зажал в кулаке несколько камешков, облокотился спиной о ствол дуба и позволил себе задремать. Как только он уснул достаточно глубоко, ладонь разжалась, камешки стали скатываться с нее, ударяясь друг о друга. От этого легкого шума Прол проснулся и почувствовал себя вполне отдохнувшим.

Взглянув на небо, он определил по положению звезд, что до полуночи еще далеко, и можно успеть закончить одно дело. Конечно, Прол рисковал. Ведь он мог и не вернуться, а, следовательно, приказ не будет выполнен. Но он был уверен в себе, и им повелевал долг лазутчика.
Этим вечером роса выпала особенно обильно, и пробираясь сквозь высокие травы, Прол быстро промок и озяб. Но он не обращал на это никакого внимания. Его вела цель, которая поглотила его так, что он забыл о себе. Надо было как можно ближе подобраться к темным и послушать их разговоры. Может быть, удастся узнать что-нибудь о слабостях Ордала, и это подскажет, как приблизиться к нему и избежать завтрашнего кровавого сражения.
Прол змеей бесшумно пробрался за холмы. Вот и стоянка темных. Костров они не разжигают. Питаются только сырым мясом диких животных, как звери, разрывая его зубами, поскольку среди них сильна вера в то, что свежая кровавая плоть возбуждает беспощадность. Пока они заняты вечерней трапезой, Пролу удалось довольно глубоко забраться в их лагерь, почти до лежбища Ордала. Но тут он наткнулся на сплошной строй часовых, стоящих в три ряда: предводитель темных – под надежной охраной. Прол понял, что зря прихватил с собой зеленые шары, и расстроился: он то надеялся покончить с Ордалом в эту ночь. Часовые несли свою вахту молча – им запрещалось говорить. Так что вряд ли здесь можно что-нибудь разузнать, решил Прол и отполз в ту сторону, где слышались несдержанные голоса. Оказалось, – это ордаловы военачальники пируют, празднуют сегодняшний успех и предвкушают завтрашнюю резню, ничуть не сомневаясь в победе.
Прол с горечью слушал, как они похваляются друг перед другом своими доблестями.
– Я проткнул полсотни этих глупцов, – с пренебрежением говорил один из них, прикрытый маской бурого медведя, – они не умеют сражаться, не пользуются оружием и кичатся своими правилами – только срывать маски.
– Слабые душонки, – поддержал его другой, видимо сильно перебравший дурманящей мухоморной настойки, потому что его язык едва ворочался, издавая мало понятные звуки, – они не решаются убивать. Легко воевать с такими заморышами.
– А Ордал все-таки их опасается, – сказал с сомнением в голосе третий гном, более всего владеющий собой и еще способный рассуждать, – иначе чего бы он торчал на том холме, не испытав удовольствия легкой поживы. Знать, дрожит за свою шкуру.
– Да не за свою шкуру он дрожит, – раздраженно возразил «медвежья голова», – а за исход битвы. – Тут Прол почувствовал, что сейчас услышит что-то важное и замер, затаив дыхание. – Если с него сорвут маску, ты первый побежишь с поля боя, не оглядываясь.
– Что, так страшен?
– Ужасен.
– А говорят, что у него маска из чистого золота и алмазов, – полюбопытствовал тот, что не владел своим языком.
– Брехня, – небрежно ответил кто-то из троих, – такая же, как у всех – деревянная, только отделана золотом и драгоценными камнями.
Прол был разочарован. Ничего нового он не узнал, кроме того, что у Ордала маска не из чистого золота. Но как можно это знание использовать в борьбе с Ордалом, он не знал.
Выбравшись из лагеря темных, он со всех ног помчался к Лунной поляне. Возле дуба Прол оказался ровно в полночь. Мизинчик все еще спал. Колпак, утомленный ролью домашнего соловья, тоже дремал, все-таки пытаясь насвистывать, но у него скорее получалось воробьиное чириканье. Прол улыбнулся – больно уж забавно выглядели эти пришельцы, так трогательно умеющие заботиться друг о друге. Жаль было будить. Но военный приказ – превыше всего, ведь на кон поставлены не только жизни светлых гномов, не только существование самого народа Большой Луны, но и торжество светлых духов Земли над темными. Прол очень хорошо это сознавал, поэтому не жалел ни себя, ни других. Он решительно растолкал Мизинчика:
– Ну, как ты себя чувствуешь?
Сонный Мизинчик сердито прошептал, чтобы не разбудить Колпака:
– Ты только для этого не дал досмотреть мне сон, чтобы узнать, как я себя чувствую? Сон был такой замечательный – темные уже бежали…
– Ну, а на самом деле бежали мы, – безжалостно сообщил Прол горькую правду.
– Но почему! – вскричал Мизинчик. – Мы же были так близки к победе!
– Потому что Ордал отозвал своих живодеров, а против нас выступили гномы Последней Луны. Они столь же безжалостны, как и темные, но не носят масок и не страшатся смотреть друг на друга. К тому же они никогда не вступают в ближни й бой. Мы перед ними бессильны.
– Я ничего не понимаю, – почти простонал Мизинчик в отчаянии, – почему же мы бессильны?
– Потому что им не нужна победа, – спокойно сказал Прол. – Они бесстрастные сеятели смерти, и лишены покровительства не только светлых, но и темных духов Земли. Они – порождение слабой, затухающей Луны. И страшатся только Ордала. Его могучей испепеляющей силы. – Он помолчал немного, думая, что еще добавить, но решил, что и так много сказал: – Ладно, буди своего друга и пойдем. Нас ждет Вой.

Вой, Вед и несколько старов обсуждали завтрашнее сражение. Колпак кожей ощутил, какая вокруг них напряженная атмосфера: видимо, решение дается им нелегко. Почувствовав в душе тревогу, он, как последний раз перед долгой разлукой, с тоской взглянул на Мизинчика. Но беспечный Мизинчик, осознав, что беда обошла его стороной, испытывал необыкновенный прилив сил и просто рвался в бой. Он свято верил, что ничего плохого уже случиться не может.
– Вот, привел, – буднично сказал Прол, будто позвал Мизинчика с Колпаком на ужин, а не на военный совет.
Вой внимательно посмотрел на Мизинчика и перевел взгляд на Колпака.
– Мы не видим выхода, – произнес он сурово. – Но Татаур сказал: «Исход сражения в руках пришельцев. Они владеют лучом, который несет огонь. Ордал будет побежден». Вы – пришельцы. У вас должен быть луч. Где он?
Мизинчик с Колпаком застыли в полном недоумении. У них не было никакого луча. Они напряженно думали, что могут означать слова Татаура, но им в голову не приходило никакое объяснение. Вой и стары сначала с надеждой наблюдали за ними, потом на их лицах стало проступать разочарование.
– Думайте! – нетерпеливо приказал Вой. – Татаур никогда не ошибается.
– Но мы не знаем, о чем думать, – в один голос взмолились Мизинчик с Колпаком.
– Какой луч? И как он может поджечь Ордала? – добавил Колпак. – Он ведь весь из золота, а оно не горит. – Колпак даже не понял, что он такое сказал, а Мизинчик аж подпрыгнул и во все горло заорал:
– Я догадался! Догадался! Колпак, вспомни Чистюлю и его увеличительное стекло. – Но тут он осознал, что и стекла нет, и золото, действительно, не горит, и совершенно сник.
– Маска у Ордала не золотая, а деревянная, – сказал до этого молчавший Прол, – я знаю точно, потому что был сегодня у темных и слушал разговоры.
– Ну-ка, что это за стекло такое, – сразу заинтересовался Вед, – расскажите-ка поподробнее. – И Мизинчик с Колпаком, перебивая друг друга, стали рассказывать об опытах с куском горного хрусталя во всех живописных подробностях: о том, как сначала горела трава, потом подоконник и чуть весь дом не спалился, и, наконец, о том, как растапливали печь, пока солнце не скрылось за тучи и не пошел дождь.
Вед слушал внимательно. В голове его напряженно билась мысль. Он уже знал, как получить мощное оружие.
– Все, – сказал он решительно, – я понял, что делать. Надо же, я не знал о свойстве хрустального стекла увеличивать силу солнечного луча. Это великое открытие. Ваш Чистюля большой ученый.
– Да, не ученый он, – уточнил Мизинчик, – он дороги строит. А открытие сделал случайно.
– Ничего случайного не бывает, – возразил ему Вед, – и открытие дается только тому, кто его достоин.
– Меня интересует практическая сторона, – нетерпеливо прервал спор Вой, – как и когда мы получим это оружие?
– Мне нужна одна лунная дорога и два солнечных пути, чтобы отшлифовать стекло, – пояснил Вед.
– Но мы же тебе поможем, – сказал Мизинчик, – мы знаем, как это делал Чистюля.
– Тогда, возможно, мы справимся быстрее. Только надо тотчас же отправляться в горы. Я знаю пещеру, где растут огромные кристаллы хрусталя. – Он поднялся с пня, на котором сидел и, не оглядываясь, в полной уверенности, что Мизинчик с Колпаком идут за ним, углубился в лес, который заканчивался у подножия Хрустальной горы. Теперь Мизинчик и Колпак поняли, почему она так называется.

Лес оказался вполне проходимым, здесь не было ловушек, и гномы одолели его еще затемно. В горах уже начинало светать, поэтому до пещеры добрались без приключений, хотя и с соблюдением мер предосторожности, так как несчастье с кем-нибудь из них сильно осложнило бы выполнение задания. Но вот в самой пещере темень была непроглядная.
– Держитесь за меня и друг за друга, – сказал Вед, – я поведу вас на ощупь. Мне хорошо знакома эта дорога. Ступайте шаг в шаг. И придерживайтесь стены, которая у вас справа.
Вскоре глаза привыкли к темноте, и гномы даже стали различать очертания выступов в скале, чтобы не набить себе шишек. Все-таки откуда-то сюда пробивался свет. Где-то посреди пещеры Вед остановился:
– Я пойду, а вы без меня никуда. – Он сбросил со своего плеча руку Мизинчика и шагнул в сторону, сразу пропав из вида. Пугливый Колпак, потеряв проводника, стал озираться по сторонам, ощущая тревогу. Тут ему показалось, что прямо на них движется какое-то светящееся существо, и он, впав в паническое состояние, отпустил плечо Мизинчика, готовый сорваться с места и бежать. Вед как будто почувствовал побуждения Колпака и рявкнул во все горло:
– Стоять! – Колпак, как вкопанный, застыл на месте, сразу успокоившись. Светящимся существом оказался Вед с огромным кристаллом хрусталя в руках, в котором отразились блики проникающего откуда-то света.
– Ну и паникер ты, Колпак, – сказал Мизинчик без всякого осуждения в голосе. – Мы уже столько испытали, а ничего страшного все еще не произошло. Пора привыкнуть к опасностям.
– Не могу, – произнес Колпак виновато, – если вижу что-нибудь необъяснимое, ноги сами бегут – я даже подумать не успеваю.
– Все необъяснимое – природно, и страшно только потому, что его еще не объяснили, – заметил Вед, – как только явлению находится причина, оно перестает пугать. Опыт показывает, что миром правит закон причин и следствий, потому что рано или поздно всему находится объяснение, все происходит из-за чего-то, почему-то и для чего-то. Поэтому надо попридержать ноги, а лучше включать мозги, и все страхи покажутся смешными.
– А мне не показываются, – с безнадежностью в голосе сказал Колпак, – я все равно боюсь. Наверное, я не создан для опасностей. Я к ним слишком чувствительный.
– Наверно, – согласился с ним Вед, – но ты уж потерпи.
– Я все время терплю, – вздохнул Колпак, и они пошли дальше.
К удивлению Мизинчика, пещера быстро закончилась, и оказалось, что они не так уж долго шли, потому что утро все еще не наступило. Когда же первый луч солнца упал на долину внизу, у Мизинчика появилось смутное ощущение, что он когда-то здесь бывал. Вон и водопад знакомый, только вместо озера течет река.
– Тебе не кажется, что мы пришли в Веселую страну? – спросил он Колпака.
– Очень даже кажется, – согласился Колпак, – только там, где было озеро, теперь река.
– Вы же сами превратили озеро в реку, – насмешливо произнес Вед. Мизинчик и Колпак остолбенели, пораженные.
– А как же мы так быстро дошли, если уходили отсюда так долго, целую ночь, по каким-то подземным ямам! – Вскричал Мизинчик, чувствуя себя одураченным.
– Не мог же я показать вам короткий путь, никем не охраняемый, – пожал плечами Вед. – Я же вас тогда плохо знал и не слишком доверял. К тому же мне надо было увести вас так, чтобы вы не вернулись. – Мизинчик от возмущения не нашелся, что сказать и, обидевшись, замолчал. Колпак растерянно смотрел то на Веда, то на Мизинчика, желая их примирить, но не знал, как.
– Вы бы не ссорились, – робко заметил он, – дело прошлое, чего уж вспоминать. Ведь теперь-то мы друзья и не сомневаемся друг в друге.
– Колпак прав, – согласился Вед, – не обижайся, Мизинчик. Все это такие мелочи, если вспомнить, что заставило нас вернуться. Нам надо поторопиться. – И троица почти кубарем скатились с горы, оказавшись прямо у входа в дом Наба, где по-прежнему стоял гном с зеленым шаром на поясе.
Наб сидел на полу, на обтрепанной циновке и завтракал. При виде гостей он поднялся и спросил у Веда:
– Ну, как там? Тяжело?
– Тяжело, – ответил Вед.
– Чем-то можно помочь?
– Может быть, – сдержанно сказал Вед. И гномы без всяких препятствий проследовали в келью Веда. Здесь, не теряя ни минуты, Вед сунул в руку Мизинчика кусок светлого мягкого камня и приказал:
– Давай, рисуй, каким было ваше увеличительное стекло.
У Мизинчика никак не получалось изобразить на шершавой каменной стене точную копию Чистюлиного хрусталика. Во-первых, оказывается, он забыл, как он выглядел, какая у него вогнутость и какая выпуклость. А во-вторых, все эти извилины стены как раз и попадались ему под руку и уводили линии вкривь и вкось. Вед, наконец, потерял терпение и всучил камень Колпаку:
– Попробуй ты.
У Колпака руки привычны к сильным и тонким движениям, ведь он тачает башмаки точно по ноге, чтобы нигде не терло, не жало и не давило. Поэтому и хрусталик у него получился точь-в-точь, как настоящий. Вед одобрил работу Колпака и отобрал у него камень. Сверху в углу он нарисовал солнце и провел от него к стеклу десяток тонких линий. Колпак с Мизинчиком догадались, что это солнечные лучи.
– Как же это работает, – бормотал Вед себе под нос, совершенно забыв о своих помощниках. – Так, сюда лучи падают, а тут вогнутость собирает их в пучок. Все лучи в одну точку. И этим увеличивается их сила. Вот почему трава загорелась! Да, но надо направить этот луч на расстояние, чтобы не здесь, под стеклом, а там на холме…Да, да, да… А как же этого добиться. Так…Солнце там …так, так, так…стекло здесь…м. . м. . м…Собирается тут, а как туда… Хм… – Вед чертил по камню, стирал рукавом, опять чертил, он уже был с головы до пят обсыпан мелкой белой пылью, пот катился с него градом, казалось, что у него в руках не кусочек мела, а огромный валун, который он перетаскивает по наклонной стене. В отчаянии он упал на каменную глыбу, которая служила ему и столом и стулом, в зависимости от потребности. И тут вошел гном с корзиной, наполненной едой.
– Наб прислал вам это, – сказал он, – так как вы устали и голодны, и просил узнать, не нужно ли чего.
– Ничего не нужно! – грубо, с раздражением в голосе прикрикнул на него Вед. – Только чтобы не мешали.
– А Чистюля говорил, что если решение не дается, то надо отвлечься от него, немного подождать, и тогда можно будет увидеть проблему по-новому, – осторожно заметил Колпак. Вед с удивлением взглянул на него, подумал, положил мел и одобрительно кивнул:
– Мудрец ваш Чистюля, жаль, что я с ним не знаком…впрочем, давайте перекусим.
Колпак и Мизинчик ели с удовольствием – это была их первая еда за прошедшие сутки. Вед тоже голодал, как и все, но завтрак не вызывал у него никаких приятных ощущений. Он был сосредоточен на решении научной задачи – как направить лучи солнца через увеличительное стекло так, чтобы они собрались в горячий пучок именно на маске Ордала. Он механически взял из корзины зажаренный на вертеле белый гриб и стал внимательно разглядывать его полукруглую шляпку. Колпак, заметив это, сказал, не зная, зачем:
– Похожа на Чистюлино стекло. – Вед посмотрел на него каким-то отрешенным, уходящим в глубь себя взглядом. Протянул руку и взял еще один гриб. Отломал от обоих ножки, а шляпки соединил вместе вогнутыми сторонами.
– Вот! – крикнул он обрадованно. – Их должно быть два. – Вед вскочил и бегом помчался к своему камню, схватил мел и рядом с прежней линзой нарисовал еще одну. – Так, так, – забормотал он возбужденно. – Если к солнцу выпуклой стороной…здесь преломляются, там собираются… там собираются…так, так…в зависимости от изгиба…могут собраться на таком же расстоянии, как до солнца…силы не хватит. А до маски хватит. Все! Я понял! – Он еще некоторое время что-то чертил, вычислял, линза на рисунке у него получалась то более круглой, то более плоской, наконец, он остановился на варианте, который, по его словам, соответствовал расстоянию от Лунной поляны до холма, на котором обычно останавливается Ордал, и провозгласил: – Будем делать два стекла.
– Ого! – воскликнул Мизинчик с сомнением в голосе, – это ж сколько времени надо. Темные ждать что ли будут.
Колпак подошел к рисунку двух линз, соединенных вогнутыми сторонами, походил вокруг камня, посмотрел на них то с одной стороны, то с другой и вежливо спросил:
– А почему нельзя сделать одно стекло, но с двумя выпуклыми сторонами? Это ж одно и то же. – Вед хлопнул себя ладонью по лбу и изумленно вскричал:
– Как! Как я не додумался – такое простое решение! – И он с уважением пожал Колпаку руку, отчего тот смутился и готов был провалиться сквозь землю.
Тут же приступили к шлифовке хрустального стекла. Мизинчик и Колпак хорошо знали, как это делается, потому что иногда помогали Чистюле и кое-чему научились.

А в это время на земле светлых гномов взошло солнце. Вой еще затемно вывел свое войско на край Лунной поляны. Его отряды стояли, напряженно вглядываясь в едва осветленную первыми лучами даль. Там уже началось передвижение полчищ гномов Последней Луны. Вой вышел и стал лицом к своему войску. За ним последовали два богатыря. Они скрестили руки, наклонились, подхватили Воя и вознесли его над стройными рядами защитников земли народа Большой Луны. Где-то в стороне, почти на краю леса, гном-трубач дунул в раковину черной улитки, и громовой голос провозгласил:
– Гномы Большой Луны! Слушайте своего полководца! – Наступила пронзительная тишина, которую нарушали только мирные звуки проснувшейся природы. Воины затаили дыхание, стараясь все услышать, все понять и всему подчиниться.
– Братья! – крикнул Вой так, чтобы его было слышно даже в последних рядах. – На чем стоим, братья!?
– На краю Земли светлых гномов! – рявкнули ему в ответ тысячи глоток.
– Так можем ли отступить! – еще громче и решительнее провозгласил Вой.
– Никогда! – в едином порыве выдохнула армия.
– За что стоим, братья!? – Вой непреклонным жестким взглядом охватил ряды воинов, каждому из них вонзив в сердце осколок своего мужества.
– За торжество светлых духов Земли! – как одним громоподобным голосом ответили ему гномы.
– Это наше последнее сражение с темными – так сказал Татаур! – крикнул Вой. – Не отдадим же им нашей победы! Кто стар, пусть станет молодым! Кто слаб, пусть обретет силу и добудет честь в бою!
– Мы победим! Победа! Только победа! Не уступим! Все ляжем здесь, но не уступим! – кричали воины, впав в великое воодушевление и преисполнившись непоколебимой отваги.

Ордал тоже готовился к сражению. Этой ночью он без сопровождения свиты подданных, прихватив с собой только своего прислужника Тырлича, посетил владения Великого Колдуна земли народа Темной Луны Анта-Руатата. Оказывается, Руатат ждал его.
– Я говорил с темными духами Земли, – сказал Колдун, как только Ордал переступил порог его хижины. – Ты должен отступить. Гномы Полной Луны получили помощь. И она сильнее лунного затмения. Ты не можешь рисковать, потому что, по предсказанию, у тебя впереди только одна битва. И если ты потерпишь поражение – войны со светлыми прекратятся навсегда. Разве мы хотим мира?
– Нет, никогда! – воскликнул Ордал. – Я жажду власти над вселенной! Над всем, что движется под этими небесами. И я добьюсь своего! Я вырву свое величие из слабых рук гномов Полной Луны. Сейчас! Сегодня! Немедленно! Неужели ты думаешь, что я остановлюсь! Что я побегу! Что я покажу тем ничтожным воякам свою спину, как последний трус. Жаль, что ты не видел, как они стремительно отступили, спасаясь от моих лучников. Но если бы ты помог мне… Дай мне Копье власти. И тогда мне не страшны никакие предсказания.
– Ты сошел с ума! – в бешенстве закричал Анта-Руатат. – Знаешь ли ты, на что замахиваешься!? Ты возомнил, что можешь властвовать даже надо мной – Величайшим из колдунов под этими небесами, Магом и Чародеем, посвященным в тайное знание, с кем даже духи вынуждены считаться. Ты, мерзкое животное, дерзнул посягнуть на власть высших сил… – Руатат, схватив свой тяжелый жезл, увенчанный рубиновой звездой, замахнулся на Ордала и, казалось, сейчас проломит ему голову. Но какая-то сила остановила его. Он только влепил предводителю темных гномов такую мощную оплеуху, что тот едва устоял на ногах. Ордал не остался в долгу и ткнул кулаком Руатату в зубы. Между ними началась потасовка, во время которой Тырлич тенью проскользнул в святая святых Колдуна – в его келью для бесед с духами – и стянул хранившееся там в отделанном драгоценными каменьями футляре Копье власти. Краем глаза Ордал заметил, что его прислужник мелькнул в проеме двери, открытой наружу, и, оттолкнув Руатата, последовал за ним.
– Великий, величайший, – насмешливо пробормотал он, – стырили Копье, а он даже не заметил…

Солнце медленно выползало из-за холмов. И когда оно, наконец, осветило их вершины, на одной из них уже стоял Ордал. Его маска и его доспехи сверкали в солнечных лучах, как и прежде завораживая всех, кто слишком долго на него смотрел. Но еще ярче сияло в его руке, вытянутой в сторону, Копье власти. Воины из обеих сражающихся армий сразу узнали его. Крик ликования пронесся по рядам темных:
– Копье власти с нами! – кричали они. – Мы непобедимы! Слава Ордалу, овладевшему Копьем власти! Честь победителю непобедимого Руатата!
С молчаливой решимостью восприняли это событие светлые гномы. Только на мгновение их сердца дрогнули, охваченные отчаянием, но их могучий воинский дух тут же беспощадно расправился с этим постыдным чувством.
Легким взмахом руки Ордал привел свое войско в движение. Из-за холмов выступили лучники гномов Последней Луны. Они никогда не ввязывались в рукопашный бой, не захватывали земель, а только сеяли смерть меткой стрельбой из луков и метанием копий. Когда отряды воинов, их противников, редели, вперед выступали гномы Темной Луны. Сильные и беспощадные, они довершали дело, убивая на своем пути все, что движется, и захватывая все, что имеет цену.
Гномам Большой Луны в прежние времена не раз приходилось спасаться бегством. Они все дальше и дальше уходили в глубь лесов, отдавая темным сначала недра гор, богатые минералами, драгоценными камнями и металлами, потом плодородные долины, затем окраины лиственных лесов, где под солнечными лучами буйно цвела и благоухала щедрая на дары природа. Теперь их жизненным пространством стала глухомань хвойных буреломов, где кроме грибов, ничего не росло, и приходилось добывать пропитание тяжким трудом, расчищая от упавших деревьев поляны и сея просо, лен, разводя огороды с земляникой, пряными и лечебными травами, сады с дикими ягодами и фруктами. Выручала их и река, плодившая непомерное количество всякой живности. Но далее отступать было некуда. Гномы Большой Луны всегда знали о последней битве, растили в себе силу и ждали знака небес. Время пришло. Предсказание должно сбыться. «Не отступлю, ни за что, ни на шаг», – эта решимость билась в каждом сердце защитников земли народа Большой Луны.
Вперед вышли щитоносцы. Их длинные, широкие и выгнутые, выточенные из дубовых поленьев и покрытые уплотняющим составом разных смол щиты отражали летящие стрелы, возвращая их в стан противника с не меньшей поражающей силой. Лучники сначала не могли понять, откуда летят стрелы, от которых они не имеют защиты. Они беспомощно оглядывались по сторонам, нигде не видя противника с луками. Казалось, что стрелы падают с неба, и разят темных сами духи. Гномы Последней Луны были близки к панике. Но умный Ордал разгадал свойства выгнутых щитов. И в ответ выслал вперед своих щитоносцев, плотный ряд которых размыкался только на мгновение, чтобы дать проход лучникам, а те, выпустив стрелы, снова отступали за щиты.
Но и светлые казались неуязвимыми. Их первый, не проницаемый для копий и стрел ряд, стоял, не дрогнув и не потеряв ни одного воина. Так могло продолжаться долго, а запас оружия не бесконечен. Только ближний бой, рукопашная, могли как-то изменить ход сражения, но Ордал не мог решиться на это, понимая, что армия противника хорошо обучена и не уступит первенства. Он лихорадочно искал выход, но ничего не приходило ему на ум. Ордал не привык советоваться со своими военачальниками, всегда принимая решения единолично. Но тут он вынужден был созвать военный совет.
Удивленные его непонятным поступком главари отрядов темных робко жались друг к дружке, ожидая крутой расправы за промедление в битве. Но Ордал успокоил их, движением руки предлагая садиться, что тоже было неожиданным, так как никто не мог сидеть в его присутствии.
– Мы уже треть солнечного пути обстреливаем армию светлых, но не достигли никаких результатов, – грозно произнес Ордал. – Я бы хотел услышать, что думают мои полководцы о возможных переменах в сражении. – Полководцы напряженно морщили свои лобные полоски, но ничего не могли сказать. Откуда взяться хоть каким-нибудь собственным мыслям, если тебя приучили подчиняться уже готовым решениям, не думая. Единственно, что крутилось в головах этих растерянных гномов, лишь мысль о том, как выпутаться из сложного положения и остаться в живых.
Вдруг самый неопытный из них, видимо, по молодости лет не знающий парализующей силы страха, посмел заговорить:
– Если бы Великий Ордал позволил своим войскам подняться на холм, – сказал он, почтительно склонив голову, – то стрелы, летящие с высоты, миновали бы щиты светлых и падали бы в самую гущу их войск.
Это было удивительно простое решение, но даже сам Ордал не додумался до него, хотя не подал вида:
– Молодой Туман читает мои мысли, – похвалил он юного гнома, который аж раздулся от гордости, выпятив грудь и выкатив глаза. Остальные полководцы смотрели на него с ненавистью, и можно быть уверенным, что в первом же бою он получит копье в спину – здесь не любят тех, кто оказывается умнее других.
Вот теперь светлым приходилось туго – стрелы, пущенные с холма, попадали в цель, и на Лунной поляне раздались стоны раненых и погибающих. Вой приказал разомкнуть ряды, рассредоточиться, укрыться под деревьями, окружающими поляну. Стары, видя, как редеют отряды защитников, в крайнем возбуждении потребовали наступления.
– Мы возьмем лучников в рукопашной. Им с нами не совладать, – говорил один из прославленных воинов. – Ты же видел нас в бою и не можешь сомневаться.
– И все-таки я сомневаюсь, – ответил ему Вой, – пока вы добежите до холма, вас настигнут стрелы. Ты же видишь, как густо они сыплются на наши головы. Вряд ли кто из вас уцелеет. Я не могу рисковать моими лучшими воинами, потому что главное сражение еще впереди. Кто же поведет остальных? Сейчас у нас одна задача – не поддаваться страху, панике, жалости к себе. Не отступить! Мы будем стоять здесь, на краю нашей земли, до тех пор, пока Вед и эти чужеземцы не доставят сюда то, что сделает нашу победу неотвратимой. Мы будем ждать!
Стары подчинились решению Воя. Так началось Великое стояние. Именно под таким названием вошла в легенды последняя битва светлых гномов с темными силами. Их задние ряды отступили, укрылись под густой кроной деревьев и кустов, но готовы были в любой момент броситься в рукопашный бой. Только щитоносцы и несколько воинских шеренг за ними, практически недоступные для стрел и копий, остались стоять на месте. Они держали границу, через которую не должна была переступить нога врага.
Когда солнце стало клониться к закату, Ордаловы лазутчики доложили, что Лунная поляна практически пуста, светлые или отступили, или перебиты. Осталась горстка защитников, с которыми нетрудно справиться. И обрадованный Ордал, легко поверивший в это, потому что хотел верить, подал знак гномам Темной Луны идти в наступление. Из-за холма стремительно выдвинулись полки, устрашающие оскаленными звериными масками вместо лиц.
Щитоносцы светлых расступились, и сквозь образовавшиеся проходы, как из под земли, рванулась лавина бесстрашных воинов, непобедимых в рукопашном бою. Потрясенный этим Ордал попробовал отозвать своих солдат. Но светлые мгновенно преодолели расстояние, отделяющее их от врага, и без промедления вступили в битву. Сражение началось, и остановить его было непросто. Наконец, охваченные паникой, темные бежали. Предвидя, что вперед выдвинутся опять лучники, Вой приказал своим войскам тоже отступить к Лунной поляне и занять прежнюю позицию.

Уже миновала одна лунная дорога и один солнечный путь. Вед, Мизинчик и Колпак, отдыхая по очереди, шлифовали стекло. Наб то и дело присылал им горячие травяные настои, взбадривающие силы и не дающие уснуть, а так же остро отточенные камни, песок, глину, мох, шершавые сухие листики, растертые в труху – все, что нужно для работы. Какое же требовалось терпение, осторожность, умение, чтобы случайно не повредить стекло, чтобы оно не треснуло, ибо тогда пришлось бы все начинать сначала, а там, на Лунной поляне, гибнущие гномы с нетерпением ждут помощи. Когда Колпак думал об этом, на его глаза наворачивались слезы. Заметив их, Мизинчик прикрикнул на Колпака, чтобы он не распускал нюни и лил воду куда надо – прямо на хрусталик, а не мимо.
– Смотри-ка, какую лужу развел на полу, – заметил он сердито, – мы скоро в ней утонем.
– Ворчать некогда, – примирительно сказал Вед, – конечно, мы устали, но расслабляться нельзя. Молчите и не теряйте сосредоточенности.
Сначала кусочек хрусталя под воздействием острых камешков утратил все лишнее и приобрел округлую форму с обеих сторон. Теперь гномы под руководством Веда добивались нужной степени выпуклости и прозрачности. Они терли и терли бока стекла разными составами дерущих смесей, пока Колпак, в очередной раз промывающий линзу, не обнаружил, что сквозь нее хорошо видны трещинки в камне, который служил Веду столом и стулом.
– Готово! – заорал он так, что задремавший от усталости Мизинчик в панике вскочил на ноги и рванул к выходу, вероятно, восприняв это как сигнал «спасайся, кто может». Вед со смехом перехватил его у двери и встряхнул за плечи, чтобы он окончательно пришел в себя.
– Готово, – сказал он радостно на ухо Мизинчику. Тот сразу все понял и почувствовал себя совершенно бодрым.
Не мешкая ни минуты, гномы упаковали стекло в льняную тряпочку, обложив его со всех сторон мхом, чтобы случайно не разбилось в дороге, и отправились в обратный путь. Когда они вышли из дома Наба, солнце как раз собиралось закатиться за горы.
– Хорошо, что скоро ночь, – сказал Колпак. – Темные не посмеют сунуться на Лунную поляну. А утром и мы тут как тут. – Он был весел и решителен. Мизинчик с интересом посмотрел на Колпака, который впервые в жизни ничего не боялся.
Теперь дорога показалась Мизинчику гораздо длиннее, чем в тот раз, когда у них еще не было увеличительного стекла. Его нетерпение достигло такого предела, что, казалось, он вот-вот взлетит и понесется к месту сражения, как летучая мышь. Он все время бежал впереди, непрерывно оглядываясь и поторапливая своих спутников.
– Успокойся, Мизинчик, – наконец не выдержал Вед, – нам ни к чему спешить. Все равно солнце раньше утра не появится, а без него нечего делать.
Вед рассуждал логично, но Мизинчика его доводы не убедили, и ему казалось, что из-за непростительной медлительности они обязательно опоздают.
Из пещеры в Хрустальной горе гномы вышли в полную темень – даже луны не было видно на небе. Но Вед легко шел по только ему известной тропе, ведя за собой спотыкающихся на каждом шагу спутников.
– Кто здесь?! – раздался грозный оклик, и путешественники поняли, что, наконец, пришли.
– Свои, – спокойно ответил Вед.
– Пароль, – сказал голос из темноты.
– Луч, – произнес Вед осторожно, сомневаясь, не вражеские ли это лазутчики выведывают пропуск в стан светлых воинов.
– Проходите, – воскликнул голос радостно, – мы ждем вас. – И Вед облегченно вздохнул.
Вой при слабом свечении гнилого пня с изумлением разглядывал увеличительное стекло и никак не мог поверить, что такая маленькая хрупкая безделушка сможет победить могущественного Ордала. Вед с тревогой наблюдал, как он небрежно вертит в руках прозрачный хрусталик:
– Дай-ка сюда, – произнес он грубо, – совсем не умеешь обращаться с нежной вещью, еще уронишь. – Вой вернул стекло Веду, и, пожав плечами, с сомнением спросил:
– Ты уверен, что это и есть мощное оружие, которое нас спасет?
– Уверен, – твердо ответил Вед. – Утром все будет решено.
– Что ж, посмотрим, – Вой задумчиво помолчал и добавил, – но на всякий случай будем готовиться к сражению.
Когда забрезжил рассвет, Вой, Вед, Мизинчик и Колпак отправились выбирать позицию, с которой было бы удобно направить солнечный луч на холм Ордала. И тут оказалось, что с низины, в которой расстилалась Лунная долина, это сделать почти невозможно. Расстерянный Вед озирался по сторонам, не зная как теперь быть. Вой разочарованно смотрел на него, не ожидая ничего хорошего.
– Нужен холм или какая-нибудь высота, – сказал Мизинчик.
– Хорошо бы, конечно, – насмешливо произнес Вой, – да где ж его взять.
– Это может быть дерево, – осенило Веда, и он стал озираться по сторонам. – Только как на него забраться?
Тут Колпак вспомнил про свою веревку, которая так и осталась висеть на сосне, когда Мизинчик спускался с ее макушки, заброшенный туда хитроумной петлей Прола.
– А ты не помнишь – с того дерева холмы видны? – спросил Вой Мизинчика.
– Мне было не до того, чтобы окрестности разглядывать, – Мизинчику явно неприятно вспоминать ту историю, в которой он выглядел совсем не героически. – Но можно туда сходить и посмотреть – до восхода солнца время еще есть. Только нам нужен проводник. – И Вой велел позвать Прола.

Когда маленький отряд специального назначения во главе с Пролом добрался до знакомого дерева, солнце уже вскарабкалось на вершины сосен. Со стороны Лунной поляны сюда доносились воинственные кличи лучников Ордала, подбадривающих себя, и это заставляло гномов спешить. Мизинчик задрал голову и удивился, что его сосна, оказывается, такая высокая. Тогда, напуганный происшествием, он этого даже не заметил.
– Возможно, – сказал он, – я и видел оттуда холмы. Это дерево самое огромное в лесу.
– Да, – согласился с ним Вед, – мне на него не залезть.
Прол тоже усомнился в своих силах, потому что ему никогда не приходилось ползать по веревке.
Колпак сказал, что он, конечно бы долез, но ему страшно. По всему выходило, что подниматься на дерево придется Мизинчику: это дело для него не новое, к тому же и стеклом он пользоваться умеет. Засунув за пазуху замотанный в лоскуток хрусталик, Мизинчик повозил ладонями по земле, чтобы они не скользили, и полез вверх. Чем выше он поднимался, тем тревожнее становилось выражение на лицах наблюдавших за ним гномов. Только бы не сорвался – думал каждый из них, и не было у них теперь никаких других желаний. Но вот Мизинчик, наконец, достиг вершины, прочно умостился на ветке дерева, и, придерживаясь за ствол одной рукой, стал разглядывать даль.
– Вижу! Вижу! – радостно закричал он друзьям внизу. – Вижу Ордала! – Он стал осторожно вытаскивать хрусталик, развернул его и поискал глазами, откуда светит солнце. Вытянув в сторону свободную руку, в которой крепко зажал увеличительное стекло, он поймал солнечные лучи и направил их мощный, усиленный во много раз пучок на сверкающую маску предводителя темных. Однако ничего не произошло. Мизинчик знал, что надо подождать, но все равно в какой-то момент ему стало страшно от мысли, что ничего не выйдет, что Вед ошибся в своих расчетах. Но тут он увидел над головой Ордала едва заметно вьющийся дымок. Еще мгновение – и его маска исчезла в стремительно разгорающемся на ветру пламени. Резким движением предводитель темных воткнул в землю Копье власти и обеими руками содрал с головы обманчивую личину…
– Получилось! – заорал Мизинчик в восторге. – Горит! Маска загорелась! Он ее сбросил! – И Мизинчик надолго замолчал, всецело поглощенный событиями, разворачивающимися на холме. Он даже не слышал нетерпеливых возгласов своих друзей, желающих знать, что же там происходит дальше. Только когда Колпак стал дергать за веревку, Мизинчик очнулся и стремительно сполз с дерева.
– Они уже бегут, – сказал он торопливо и со всех ног помчался к Лунной поляне, чтобы не пропустить самого главного – торжества полной и окончательной победы гномов Большой Луны. Его друзья молча последовали за ним.
Когда они выскочили из леса, на Лунной поляне не было больше войска, напряженно готового к бою, а стояла сбившаяся в одно целое огромная толпа светлых гномов. Они, разинув рты от изумления, наблюдали, как Ордал скинул маску, как потом из-за холма высыпал беспорядочно мечущийся рой темных, который рассыпался на мелкие осколки отдельных обезьяноподобных особей и рассеялся в пространстве. В мгновение ока холм принял свои обычные очертания, как будто никакого нашествия и не было, и только воткнутое в землю, сияющее в лучах солнца Копье власти напоминало о нем.
Но вдруг над холмом, словно ниоткуда, возник темный стремительный смерч. Он вырвал из земли Копье власти и вознесся с ним в небеса. Однако там, в вышине, на глазах у пораженных зрителей родилось маленькое нежное облако и метнуло неожиданно сильную яркую молнию в самый наконечник Копья. Оно рассыпалось на сотни мельчайших сверкающих в солнечных лучах пылинок и праздничным фейерверком опустилось на землю. Вслед за ним рухнул вниз и черный сгусток вращающейся энергии, подняв облако серой пыли, в центре которой стала проявляться странная, как бы поглощающая свет, бесформенная фигура.
– Анта-Руатат. Руатат, – пронеслось по рядам встревоженных видением гномов. Появление колдуна не могло предвещать ничего хорошего. И войско заволновалось, сознавая свое полное бессилие перед мощью черной магии.
Но и облако плавно опустилось на землю. А из него как бы выплыл знакомый образ Непревзойденного Белого Мага.
– Татаур! – вскричало радостно войско. – Татаур пришел нам на помощь! Слава Татауру! С нами Татаур! Мы непобедимы!
Простому смертному гному было трудно что-либо понять в разразившейся битве Светлого и Темного Тайного Знания. На вершине холма все сверкало и грохотало. Высоко в небеса взлетал Татаур. Исчезал под землей Руатат. Вот он вознесен Татауром к солнцу так, что только точкой обозначен на голубом небе, и оттуда низвергнут на землю, которая расступилась и поглотила его. Ликующими возгласами огласилась Лунная поляна. Казалось, что ничто не заставит Руатата вернуться. Но холм буквально взрывается, разбрасывая во все стороны комья сухой земли, и Руатат предстает перед войсками в неиссякаемой силе. Он обрушивает на Татаура взлетевший вверх холм и погребает его под мощным слоем камней и глины. Возглас страдания проносится над землей светлых гномов.
Но не таков Татаур, чтобы позволить себя уничтожить. Он слеп, но его внутреннее зрение кудесника не позволяет ему перепутать, где небеса, а где преисподняя. У него достает магической силы, чтобы забросить Руатата вместе с холмом на горячую светлую сторону Луны, где он не сможет черпать ее темную холодную энергию, быстро ослабнет и уже никогда не вернется.
Потрясенные гномы не могли отвести глаз от того места, где минуту назад еще был холм, а теперь его не стало. Не было там и Руатата. Не было там и Татаура. Только легкое прозрачное облачко, как дымок от ночного костра, плавно поднялось к небу и растворилось в его голубизне.
Не успели гномы Большой Луны опомниться от всех этих необъяснимых и страшных событий, как на землю среди ясного дня пала тьма, совершенно поглотившая солнце. Ужас вполз в сердца светлых воинов. Некоторые из них, не умея преодолеть его в себе, обратились в бегство, и их никто не останавливал. Другие окаменели, потеряв способность двигаться, и только молча, задрав кверху свои лохматые бороды, смотрели в небо. А там, плавно взмахивая гигантскими крыльями, плыла в воздухе тьма тьмущая черного воронья. Она уже овладела пространством между дальними горами, и где начинается день, и где заканчивается.
Ужас сменился отчаянием: напрасны были все усилия, все жертвы, все потери – темные духи захватили Вселенную. Гномы пали на землю, в странном порыве раздирая себе кожу ногтями и вырывая волосы на голове. Возглас, похожий на завывание попавшего в капкан зверя, пронесся над Лунной поляной и затих где-то за холмами.
Но и это был еще не конец. С востока сквозь непроницаемую тьму пробился свет и стал теснить воронье, которое не желало, но принуждено было барахтаться в небе, словно натыкаясь на непреодолимое препятствие. Передние стройные ряды черных птиц распадались, разворачивались в необъяснимой панике и сталкивались с теми, что летели за ними, рождая хаос.
А светлое пространство на горизонте ширилось, раздвигая тьму. И тут гномы увидели, как в самый центр неисчислимой вороньей стаи врезался клин ослепительно белых птиц с мощными крючковатыми клювами. Вздох облегчения пронесся над бесформенной перепуганной толпой гномов.
– Воины света! – закричали радостно некоторые из них, воспрянув духом. – Смотрите! Смотрите! Светлые духи изгоняют тьму!
Мизинчик с Колпаком не могли поверить, что все это происходит на самом деле. Они напряженно наблюдали за событиями, которые мелькали мимо их сознания, потому что в прошлой их жизни не было ничего подобного: это не с чем было сравнивать, нечем было объяснить – они не знали ни слов, ни понятий, при помощи которых можно было бы анализировать и оформлять мысли по поводу происходящего. «Как мы будем обо всем рассказывать Самтыгному, – думал Мизинчик. – Мы не сможем, а он не поверит. Кажется, я и сам не очень верю. Что я вижу? – размышлял он дальше. – В небе дерутся черные и белые птицы. Ну, и что. Воробьи тоже дерутся. Да, их слишком много. Я столько никогда не видел. Но здесь такая благодатная природа, так тепло и сытно, вот они и плодятся. И живут долго. Но при чем тут нашествие? При чем тут свет и тьма? И почему местные гномы так напуганы – разве их касаются птичьи ссоры? Нет, все-таки есть в этом какая-то тайна. Надо будет расспросить Веда».
Колпак же просто смотрел. Он ни о чем не думал. Ни одна мысль не родилась в его голове, потому что он был всецело поглощен переживаниями. Он напряженно наблюдал за битвой в небесах, ничего не понимал, но ему почему-то хотелось поражения черных воронов. Всю свою энергию, рожденную этим великим желанием, он отдавал белым птицам, как будто без его помощи они погибнут. Наверное, все остальные гномы чувствовали то же самое, потому что на их лицах, обращенных к небу, отразился тот же внутренний порыв.
А с высоты обрушивались на землю мощные гортанные крики разъяренных птиц. Черные и белые перья плотным слоем уже усыпали Лунную поляну. Яростным смерчем вращалось в небе птичье войско, смешав верх и низ так, что казалось – сама Земля перевернулась вверх тормашками и несется куда-то вслед за взмахами птичьих крыльев. У Колпака закружилась голова, почва ушла из-под ног, и он, потеряв равновесие, грохнулся рядом с Мизинчиком. Тот перепугался, решив, что Колпака задел какой-нибудь из воронов, теперь уже носившихся в воздухе слишком низко, так как воины света вернули себе высоту. Он обследовал тело друга, но не нашел никаких ранений. Тут рядом упал в обморок еще один гном, потом еще и еще. И Мизинчик понял, что его друг просто не выдержал напряжения, порожденного сражением в небесах. «Ладно, пусть отдохнет, – подумал он, – слишком уж Колпак впечатлительный».
Птиц становилось все меньше и меньше, хотя нигде не было видно убитых и раненых. Они будто растаяли в пространстве, закончив свой небесный путь, совершив свой последний подвиг. Все чаще между сцепившимися в схватке крылатыми телами стала проглядывать небесная голубизна, безразличная к земным тяготам и битвам. Она ширилась, тянулась к вершинам гор, разливалась высокой прозрачной чистотой, неся умиротворение и покой. А вот и последний луч пробился из-за гор, сверкнул солнечным оком, глянул на безобразия земные и скрылся, обескураженный деяниями обитателей этого прекраснейшего из миров.
Все стихло и в небе, и на земле. Гномы в изнеможении падали в траву и тут же засыпали. Над ними всходила полная луна, и распускали свои радостные цветки лунники, наполненные живительным солнечным светом, который отразился от лукавого земного спутника, питающего энергией и светлых, и темных – всем родного, и всем чужого.

Колпак и Мизинчик крепко спали. Им снились мирные сны из их прошлой жизни, которая теперь и сама казалась далеким сладким сном: их домик в чаще леса, горячая печь в нем, пышущая жаром и пахнущая горелым конопляным маслом, пролитым на нее Самтыгномом, закопченные Побудка и Чистюля после неудачных опытов со смешиванием разных веществ в одном бочонке, бегущие в лес тропинки, озеро и Самтыгном с удочкой на берегу. Мизинчик и Колпак улыбаются: какая же хорошая у них была жизнь и как приятно вспоминать о ней. Пожалуй, им пора возвращаться.
Лунники цвели, излучая невидимую энергию, которая пронизывала тела уставших гномов,

.




Похожие сказки: