Камень и цветок



В месте пустынном, безводном, удалённом от путей и дорог, а потому почти необитаемом выходил из земли камень. Огромный валун. Эры полторы выходил, и возвысился основательно. Да оценить его размеры было некому.
Одиночество камень не угнетало, у камней чувство целостности крепче чувства родства. Вода не точила, хотя где-то глубоко под собой он и ощущал её ленивое, но упорное движение. Время вообще не беспокоило, он был одной из точек его отсчёта. Лишь ожиданием, пусть малого, но соизмеримого его размерам внимания тяготился камень. Лишь ожиданием, пусть малого, но соизмеримого его размерам внимания тяготился камень. А его-то как раз и не было в этом пустынном, безводном, почти необитаемом месте. Случались только казусы, да недоразумения. Ветер какой-нибудь угорелый, бывало, наткнувшись на него, свиснет то ли удивлённо, то ли досадливо, но уж никак не с восторгом или уважением. Не догонишь, не переспросишь, что он имел в виду под своим «Фи-и-ю-ить!». Туча саранчи пролетала однажды. Полдня трещала, но всё о своём: о еде, о харчах, о жратве. Даже те, что лбы о камень расшибали только и успевали прошкварчать: «Здесь зелень есть?! Где зелень?!!».
В кои-то веки забегала дважды в тень камня пустынная ящерица. Тень даже ей показалась недостаточно прохладной, а привычно зарыться в песок она не смогла – слишком плотной была почва вокруг камня. Ящерица и сама дорогу в этот край пустыни позабыла, и другим заказала.
Однажды произошло нечто потрясшее камень не столько в буквальном, сколько в моральном смысле. Невероятное соединение маловероятных событий произошло в один миг. На камень среди ночи свалилась усталая, отбившаяся от стаи перелётная птица. Полежала, распластавшись, пришла в себя и полетела, не дожидаясь рассвета дальше, ведомая не знающим усталости инстинктом. В птицах камень ничего не смыслил, и даже пёрышко, оставшееся от ночной гостьи, не подсказало ему, что она была обыкновенной серой уткой. Но в пёрышке – невзрачном и мёртвом – обнаружилась живая икринка речной улитки. Из неё очень скоро – а на взгляд камня, мгновенно – вылупилась микроскопическая улиточка. Она скушала сберегавшую её в зародыше икорную оболочку и, не найдя другой еды, закрылась в практически невесомой раковинке, которую почти мгновенно унёс один из ветров.
В тот миг камень и треснул. От досады. Не весь, не целиком, не сверху донизу, а только башка его каменная треснула ровно посередине. С этой трещины, собственно, и начинается история Камня и Цветка.

Как бы не серчал Камень на всяческие ветры, но именно они натаскали в его трещину пыли дальних и ближних земель, превратив её за пару сотен лет если не в клумбу, то в большущий цветочный горшок, напоминающий по форме ладью размером с банную шайку.
И вот как-то, не однажды даже, а, пожалуй, что и вовсе единожды во все времена земные, прилетел в место расположения Камня матёрый ураганище. Оттуда прилетел, откуда прежде лишь ветерки беспечные припархивали. С юго-запада. Сутки напролёт нёс ураган — из неведомых земель в незнаемые — причудливые запахи, невиданные предметы, удивительных птах и насекомых. И семена. Самые разные.
Одно из них, желтовато-коричневое, глянцевое, похожее на миниатюрную фасолинку, буквально вонзилось в подобие цветочного горшка на голове Камня. И было тут же прибито дождём.
В тот миг Камень испытал нечто похожее на уважительное удивление перед силищей юго-западного урагана, сумевшего дотащить в столь отдалённые, пустынные и безводные места дождевые тучи. И в таком количестве, что вода лилась с небес три дня и две ночи.
Камень знал два вида растений: подвижные и неподвижные. Первые – перекати-поле – это желто-серые полупрозрачные шары, гонимые ветром, вторые – мордовник – это синевато-серые непрозрачные шарики крепко держащиеся за верхушки коротких, жестких стебельков утыканных колючкоподобными листочками. То, что выросло на голове Камня из залётного семени, было чем-то третьим. Оно зазеленело! Листья его были нарезаны продолговатыми дольками и, казалось, готовы от малейшего движения воздуха разлететься прочь с тоненьких жилочек, на которых висели непонятно как. Но не разлетались, а лишь издавали едва-едва различимые звуки. Это был шелест. «Цветок» — сложил Камень непривычные звуки в слово, слышанное им то ли от чумоватого южного ветра, то ли от самого прыткого перекати-поле, а может быть, от трескучей саранчи.
Растение же было белой акацией, и до первого цветка ему предстояло расти и расти. Но там, где оно взошло – на голове Камня, в месте пустынном, знойном и безводном – ему суждено было только чахнуть и чахнуть. Об этом акация и начала очень скоро шелестеть и трепетать на все лады с премилой, робкой и неутихающей наивностью: «Прощай, небушко безоблачное, я засыхаю. Прощай, ветерок суховеюшко, я вяну. Прощай, солнышко жгучее кипучее, я чахну. И ты, Камень великий, подобный горе, остановивший ураган, тоже прощай, я погибаю».
Ни капли лжи и лести не обнаружил Камень в последних словах Цветка. Величина его была очевидной, а учитывая местоположение, он вполне мог именоваться горой, да и ураган был им остановлен, если и не весь, то уж та часть урагана, что несла семечко белой акации – безусловно!
Пусть не пророком, но героем вне всяких сомнений почувствовал себя в кои-то эры Камень. В своём отечестве! Правда, увидел и объявил это первым всё же чужеземец.
«Глубоко копнул малыш. В самую суть мою проник корешком своим крохотным, — восхитился Камень, — Ай да Цветок! Что же откроет он, когда вырастет? Что откроется ему…».
А росток продолжал, между тем, свои трепетные стенания: «Не тянуться мне к тебе, небушко знойное, не шептаться мне с тобой, ветерошенько жаркий, не источать ароматов в твоих утренних лучах, солнышко жгучее. Не играть на тебе тенью и не щекотать бока твои палыми листочками и семенами зрелыми, Камень мой, ставший и приютом, и опорой, и…». И речь ростка стала вдруг бессвязной. А Камень так надеялся услышать что-нибудь действительно величественное. «И спасителем!» — додумал он недоговоренное, как ему чувствовалось, Цветком до конца. А может быть, и договорил, потому что листочки белой акацийки вдруг затрепетали с новой силой: «Спасите! Спасите! – зашелестела она. – Кто-нибудь, дайте воды. Хоть каплю… Воды мне, водицы. О, небо! О, ветер! О. . , Камень!».
Из всех, к кому взывал росток Цветок, лишь Камень знал, где вода. В кромешной глубине, прямо под ним. Туда он и ухнул. Откуда вышел, туда и ушёл. В землю по самую макушку, до самого водоносного пласта. А воде дай только дырочку, она её найдёт и выйдет. А потом — не остановишь.

Сегодня в путеводителе «Короткая дорога из Агаки в Яуку» можно прочесть: «В долине Белых Акаций есть живописное озеро почти идеально круглое по форме и с крохотным каменным островом в самом центре. Доказано, что остров естественного происхождения. На нём – опять же в самом центре! – растёт трёхсотлетнее дерево, которое местные жители называют Матерью всех деревьев, трав и цветов. По легенде именно семечко этой древней акации раскололо камень, сдерживавший во тьме пещер воды реки Даржицы. И с той поры она, образовав озеро, вытекает из него. Река почти ежегодно меняет русло, разделяется на несколько потоков, ни один из которых никуда не впадает, все они необъяснимым образом теряются в песках пустыни окружающей долину».
Далее на семи с половиной страницах обычная путеводительская пестротень: отели, мотели, заправки, закусочные, расписание автобусов и аэропланов. И ни слова о главном, о том, о чём шелестят все без исключения акации долины при любом ветре. А зачастую и в безветренные ночи. Тогда, кстати, слова их наивной песни звучат особенно связно, и можно разобрать следующее:

«О, славься, Камень!
Великий, подобный горе,
Укротитель всех ураганов!
О, славься, спасительный Камень,
Воду жизни нам давший в пустыне,
Облаками наполнивший небо,
Суховеи стреноживший зыбким туманом.
О, славься и славься, наш Камень!
Спаситель акации первой…»

В этом благодарственном гимне сегодня сто девять тысяч пятьсот семьдесят пять строк. Завтра будет одной строкой больше.

5-6 января 2004 года (записано)

.




Похожие сказки: