Коза Манька и дикие гуси



Они выплыли к бережку из болотинки, высоко неся гордые головы над водой. Было их штук двенадцать, и все разного цвета; от почти белого до фиолетово-синего. Я смотрел на внезапное появление гусей с чувством радости.
— Иди, Владик, смотри, это гуси, — сказал я своему пятилетнему сыну и поставил его на подоконник.
— Чудесное зрелище! — сказал Вова, хозяин дома, в котором мы были, и позвал жену Таню, чтобы та тоже полюбовалась на гусей необычной окраски.
Все мы стали смотреть на неслыханное представление; на зелененький бережок вышли гуси, окрашенные во все цвета радуги и пошли по тропинке, проложенной к нашему дому.
И все это происходило не в какой-нибудь экзотической Южной Африке, а в России, поблизости от деревни, в которой еще жили люди, и было с десяток домов. Правда, деревня была от нас метрах в трехстах, за оврагом. Правда, деревня была от нас метрах в трехстах, за оврагом. Мы с сынишкой пришли из нее в этот дом на отшибе попить квасу.
Володина бабка Катя всегда делала квас в двухведерной кадушке-кваснице. Сантиметрах в пятнадцати от дна в стенке кадушки был кран.

Строительство Дачных домов под Ключ, цена, фото, узнать подробнее сейчас
gid-info.ru
Можно было припасть к нему ртом, можно было подставить посудинку и тогда сладко-кислый с продиринкой квас наполнял до краев все, чтоб мы под него не подставили.
Как уж так получилось — не знаю, но квас в бабкикатиной этой кадушке не переводился. Даже уехав к сестре в город, бабка Катя устроила так, что прошла уж неделя, а мы с сыном, по-прежнему, ежедневно со жбанчиком на веревочке пробирались к Володиному дому и, по-прежнему, находили в кадушечке крепкий квас.
А еще бабка Катя, уехав к сестре, наказала нам козу Маньку, чтоб мы пили ее молоко.
Коза каждое утро съедала весь дягиль, растущий вокруг дома, а ближе к полудню спускалась в овраг и там, в тишине и прохладе перерабатывала его в сладкое молоко. Но уже ближе к вечеру вся поляна опять зарастала травой дягилем, а в последние предзакатные час или два он уже делался белым и пенистым, как только что выдоенное молоко. А к утру зонтики дягиля набирали в себя столько воды, что под утро, отяжелев, наклонялись к земле и при самом малейшем прикосновении каждое двухметровое трава-дерево выливало на голову по ушату холодной воды.
Под осенним ли моросящим дождем, летним ливнем или под весенним холодным и бодрым дождиком приходилось мне находиться, нигде никогда не случалось мне промокать так, как в нашей деревне в июле под дягилевым дождем.
Ну так вот: в одну сторону от бабкикатиного дома был овраг, отделяющий дом от деревни; с другой стороны и под окнами простиралась болотинка с тихой черной водой; гуси вышли на только что освободившееся от травы Манькино пастбище и двинулись по тропинке в сторону дома.
Я взял сына под мышки и, высунувшись из окна, отпустил сына на землю — пускай полюбуется на столь дивных птиц и проявит свою храбрость. Я еще опасался, что гуси, увидев, как я выставляю сынишку на улицу, испугаются и улетят, а они даже голов в нашу сторону не повернули. Сынишка махнул на них ручкой и двинулся наперерез их шествию.
И вот тут я внезапно перепугался. Птицы были громадными. По сравнению с Владиком даже шеи их были мощными, словно бревна. Один удар клювом или же крылом такой птицы мог свалить малыша с ног… А если они вдруг набросятся на него разом, все вместе?! .
— Владик! Владик! Не надо! Беги быстро ко мне! — закричал я испуганно и полез выручать сына, и тоже через окно — так казалось короче, поэтому и быстрее. От страха я плохо соображал и вместо того, чтобы вылезть в окошко ногами, я полез из него головой.
Мои брюки наделись карманом на гвоздь, вбитый в стенку, и я оказался в подвешенном состоянии, как червяк на крючке, и болтался, едва задевая руками за землю и не имея возможности сняться с гвоздя.
И так извивался и болтался я, пока не разбил раму ногами и не опрокинулся вместе со стеклами и обломками деревянного переплета на улицу.
Вскочив на ноги, я метнулся к сынишке и увидел совсем не гусей, а людей… Они были высокими, стройными, как цветные карандаши. И их было тринадцать. На одного больше, чем в той старой сказке. Как потом оказалось, тринадцатой была женщина – она была цвета вишни. Остальные — мужчины семнадцати-двадцати пяти лет — были всех цветов радуги.
Я не сразу сообразил, что они-то и есть гуси, приплывшие к нам на лужайку. А когда все же сообразил, у меня перестала бежать кровь из порезанной стеклом раны.
Впереди шел вожак цвета спелого лопнувшего банана, за ним — белый гусь, превратившийся в человека, там оранжевый гусь, за ним — красный, чуть дальше – малиновый, и зеленый. И так все друг за другом гуськом. У меня зарябило в глазах. Владик был рядом с ними, махал рукой и, как добрый хозяин пересчитывает возвращающихся вечером птиц, пересчитывал наших гостей. Принимал, как говорится, по счету, поштучно.
Это было невероятно смешно. Сын умел считать только до десяти, а гусей, то есть гусе-людей, было тринадцать. Владик морщился и готов был заплакать. Я взял его на руки и шепнул: “Малыш, их здесь чертова дюжина”.
И малыш успокоился. Ему было известно, что дюжина — много, значит, чертова дюжина еще больше. А до стольких считать он еще не учился, поэтому и переживать было не из-за чего.
А незваные гости прошествовали через калитку во двор и остановились. Самый главный сказал:
— Здесь у нас будет лежбище. Лучше, главное же, спокойнее места для линьки и не сыскать!. .
Тут он здорово ошибался, но это стало понятно намного позднее. А пока все прибывшие люди-гуси загомонили и начали двигаться по ограде… Но не как наши домашние гуси, которые тычутся во все щели, не зная и сами, чего им там надо, а обдуманно и, похоже, заранее зная, что им требуется.
Они разобрали забор и поставили его в другом месте, отгородив себе от полянки прямоугольник метров пять или шесть ширины, и такой же, примерно, длины. Изнутри по периметру они начали строить нары; но материал скоро кончился, и работа остановилась.
Сине-зеленый с оранжевыми волосами гусь обследовал бабкин колодец — и будка, в которой скрывался от непогоды источник вкуснейшей воды, уплыла на строительство. За ней пришла очередь сараюшки, в которой жила коза Манька…
Я потом не раз думал: проснись тогда Манька, приди из тенечка полюбопытствовать, что скрипит и трещит у нее в сараюшке, и все было б иначе. Но коза в это время перерабатывала съеденный дягиль на молоко и ни о чем не заботилась. А потом стало поздно!
Когда от уютного Манькиного жилища не осталось ни колышка, я пошел сказать другу Володе, что пора выносить из дому самое необходимое, потому что строители уже начали задирать головы и разглядывать крышу на бабкином доме.
В это время Володя сидел у окошечка и поглядывал на гусиное лежбище. Оно было почти что готово, но без крыши, поэтому вид имело пока некрасивый… А всем было известно, что больше всего Вова любил, чтоб все было красивое. У него даже жена Таня была самой красивой в округе; не считая, конечно, мамы моего дорогули-сынишки — он всегда всем так прямо и говорил: “Моя мама самая больсая класавица в мире”.
И сейчас Вова не стал отступаться от принципа, что вокруг все должно быть красивым, поэтому шепотом произнес:
— У меня там в углу, за квасницей, есть четыре куска рубероида. Может быть, им понравится?
— Ты вещички – то все-таки приготовь… А то вдруг не понравится, — посоветовал я.
— А Танюшка уже собрала, — махнул рукой Вова.
Жена у Володи была, без сомнения, красавица, но уж больно ленивая. Она кое-как повязала в узлы, что попалось ей под руки, и сейчас перед зеркалом разукрашивала свои щеки. А губы уже были готовы.
А еще у Володи с Татьяной была дочка по имени Света. Она была почти одного возраста с моим Владиком, может быть, чуть помладше. Когда прибыли гости она крепко спала. И сейчас, увидав во дворе разноцветных людей, отыскала альбом со своими рисунками и настойчиво отвлекала от зеркала мать.
— Ты мне что говорила? Что зеленых людей не бывает? А на улице — посмотри: и зеленые, и оранжевые, и всякие-всякие…
— Иностранцы они, иностранцы. Как ты этого не понимаешь? — отговаривалась Татьяна.
— А иностранцы — они что, не люди? — добивалась ответа Светланка.
— Они — гуси. Сюда из болота приплыли, — со знанием дела ответил ей Владик.
— Гуси? — прямо похорошела художница. Разве гуси бывают как листики?
Мой сынишка раскрыл рот от растерянности и посмотрел на меня, предлагая и мне поучаствовать в разговоре.
— Гуси — нет; а вот утки бывают, — сказал я, подводя этим сына. Света сразу же обвинила сынишку в обмане:
— Ну, вот видишь! А ты сказал – гуси!. . Значит, утки? — спросила она. Сын рассерженно засопел:
— Я сам видел… Мы с папой видели, как они разноцветные приплыли и по берегу шли.
— Они кто? Утки, гуси или люди? — потребовала девочка окончательного прояснения в этом вопросе.
— Иностранцы они. Иностранцы, — неожиданно помогла нам Татьяна: ее дочка опять уцепилась за старое: — Иностранцы — они что, не люди?!
И я, облегченно вздохнув, пошел в сенцы за рубероидом, оставляя Татьяну одну в этом их соревновании по упрямству.
Когда я через полчаса зашел в дом за посудой, Татьяна заученно повторяла:
— Утки… гуси… иностранцы… — и так далее по порядку.
Посуда мне, кстати, потребовалась для гусей — то есть, для иностранцев.
Татьяна точней некуда определила одним этим словом и статус, и вид, и национальную принадлежность гостей… Хотя их гостями назвать было трудно… А если подумать, гостями назвать их, пожалуй что, было нельзя…
Они, не спросясь, забрались к нам во двор, разобрали почти все подворье; когда я принес им кусок рубероида, они тут же пошли за мной следом и одним рейсом очистили сенцы от всяческой рухляди, дожидавшейся часа быть пущенной в дело. В том числе прихватили они и квасницу. По-моему, это было уже просто нахальство: квасница была нужна нам и самим. Мы с сынишкой еще и во жбанчик квасцу нацедить не успели, а они всю квасницу в свое лежбище утащили.
И главное, как все скоро у них получалось! Мы и глазом моргнуть не успели, а какой-то оранжевый гусь приглашал нас к столу отобедать окрошки из бабкиной этой квасницы…
И зелень у них в загородке, смотрю, уж поспела! Растение, по виду напоминающее наш чеснок, только перья пошире и разноцветные. Присмотрелся я повнимательнее: а ведь это их перья, гусиные! И они их и так кушают, и в кадушечку накрошили… И меня потчуют: дескать, ешь, давай, ешь!
“Ну, нет! — думаю — Подожди… Может, вам эти перья и хорошо, а я как-то к этой экзотике не привык… Лучше я себе дома окрошку из огурцов с луком сделаю, да сметанки туда подпущу, да укропу добавлю… А уж вы свое кушанье сами пожалуйста как-нибудь убирайте…”
А Володе с Татьяной гусиное предложение передал. Говорю: “Если хочется с иностранцами пообщаться — идите. Они там окрошку сготовили, вас к столу приглашают. А мы с Владиком пойдем Маньку доить; молока себе в жбанчик нальем, раз уж квасу нам не хватило”.
Таня с Вовой решили, что мир, дружба и все прочее их обязывает появиться на публике. А то как-то бы неудобно: хозяевам — и сидеть взаперти, когда гости на двор прибыли.
Ну вот: вышли они из дому… И такой, я скажу вам, фурор на иностранное общество произвели, что представить себе невозможно… Как увидели гуси Татьяну, так сразу и замолчали. А потом как залопочут, зацокают языками; из-за стола повылазили и давай головами кивать: дескать, милости просим окрошечки нашей откушать! А стол у них тоже из досок: пристроили пару тесен на какие-то чурбаны — вот и стол. И скамеечки точно так же. И все это здорово выглядит со стороны: ну идиллия прямо какая-то из пастушьих романов посредине двора! Та мулаточка, что тринадцатой в этой дюжине подвизалась, Татьяну под ручку схватила и рядышком на скамеечку усадила: с одной стороны она Тане окрошечку подливает — с другой стороны ей гусь лапчатый, с переливами, перо луко-гусиное, словно редкий цветок, к щечкам подносит. А Вова сидит красный с досады и на красивую Таню и ее ухажера поглядывает… А сделать чего-нибудь невозможно: фройндшафт, дружба!!! И на тебе международный скандал?
А мы трое пошли Маньку отвязывать. Коза после отъезда бабуси Светланку хозяйкой определила и никому, кроме ее, подчиняться теперь не желала, а упрямства у Маньки было не занимать. Она и доиться нигде кроме как в собственной горнице не доилась. И мы отвели ее в новый гусятник… А где мы доить ее, спрашивается, должны были, когда все жилище у Маньки на нары использовано оказалось?
Мы ее к этим нарам и привязали: все же запах для Маньки знакомый. Пока, думаем, вы банкетами там занимаетесь, мы у Маньки все дягилево молоко выдоим и опять отведем на полянку, пускай дальше его вырабатывает!
Манька, вроде бы, против этого не возражала: понюхала она досочки, полизала и принялась за делянку, которая между нарами поднималась.
“Ладно, — думаю, — пусть жует эти перья, раз нравятся, — еще вырастут! Все равно при такой скорости произрастания гусям с этой делянкой не справиться!” Еще и обрадовался: потому что доить Маньку, когда она просто бездельничает — настоящее наказание: то ногой лягнет, то рогами ткнет, то еще что-нибудь навред сделает. Только и знаешь — с ведерком вокруг ее бегаешь. А когда она что-нибудь ест, подоить ее сущие пустяки…
Уже через час молоко из Манькиного вымени было в подойнике, и я с удивлением заметил, что при дойке мы не нарушили ни одной доски и не выломали ни одной стены. А раньше такое случалось.
После дойки козу требовалось возвратить в дягиль, а Света куда-то исчезла!
Как потом выяснилось, она в это время подписывалась под собственноручно написанными портретами и раздавала их иностранцам. Причем делала все это бескорыстно — ни долларов, ни прочей валюты у гусей с собой не было. Особенно пятилетней художнице удался групповой портрет гостей в виде радуги. Я потом его видел и должен признать: сходство с натурой на нем проявилось особенно ярко. Да, вот именно, ярко — более точного слова, пожалуй, не подберешь.
Когда после дойки коза заупрямилась и не захотела уйти подобру-поздорову из занимаемого помещения, я стал громко звать Свету на помощь. Вместо нее в дверь просунулась ярко-синяя гусиная голова и мгновенно исчезла.
Я не стал ждать скандала, схватил Маньку за загнутые рога и потащил к выходу. Она по-предательски заорала и, словно циркач, встала на голову. По-моему, стойка у Маньки получилась нисколько не хуже, чем у профессионала. Я взял веревку, к которой была приспособлена Манькина шея, перекинул через плечо и поволок козу к выходу. Причем Манька ехала на спине, задрав кверху ноги, и восторженно голосила, предупреждая всех встречных о своем передвижении.
Не обращая внимания на иностранцев, я проволок козу перед всей этой публикой и остановился в овраге с намерением привязать козу к колышку и тем самым уже окончательно завершить дойку.
Но только я взялся за колышек, коза резво вскочила и галопом направилась к злополучному сооружению иностранцев.
Они, как на беду, все до последнего находились в гусятнике и оплакивали сгубленный урожай своих перьев. И что самое главное — необдуманно и, по-моему, даже и безответственно, оставили дверь в гусятник незапертой.
Коза тут же воспользовалась этой их беззаботностью, ворвалась внутрь гусятника и устроила в нем скандал. Впрочем, в этот раз все кончилось более—менее благополучно, и большинство иностранцев успело спастись от рогов козы на своих нарах.
Но на этом дело не кончилось.
Теперь уже Вова, не доверяя нам важного дела, собственноручно отбуксировал Маньку на пастбище и совершил ту же ошибку, какая случилась со мной.
Когда мы с сынишкой услышали Вовины вопли и поспешили на помощь, коза уже билась рогами о забаррикадированное изнутри помещение гусятника. И по растрепанной Манькиной бороде было видно, что конфликт с иностранцами разрастается в полномасштабную затяжную войну.
Я взял жбанчик, наполненный Манькиным молоком, и мы с сыном отправились восвояси. При этом в душе я предчувствовал, что залетные гости еще хлебнут горя с норовистой Манькой.
На следующий день мы с сынишкой проснулись, я глянул на сына и сразу заметил на розовых щечках пух.
“Ну, вот, — думаю, — прохудилась подушка, придется сейчас собирать в комнате пух”. А чтоб эта работа не выглядела утомительной, я придумал дразнилку и быстро проговорил: “На лице вырос лес, дорастет до небес — если мы сейчас с тобой не умоемся водой…” Тут бы надо добавить чего-нибудь про уборку постелей, но Владик не дал мне возможности досочинять. Он рассмеялся — да так весело, что я позавидовал его смеху — и пребольно щипнул меня за щеку. Я, признаться, не ожидал от сынишки подобного… Но чтоб показать, что несмотря ни на что, папа на Владю не обижается, аккуратно убрал со щеки сына прилипшую к ней пушинку. В глазах сына мелькнуло недоумение и удивление, а в следующий миг он уже рыдал во весь голос.
Не понимая в чем дело, я бросился успокаивать Владика и мимоходом убрал с его тела еще несколько точно таких же пушинок — сынишка зашелся в отчаянном визге, и я лишь с трудом и не сразу сумел его вновь успокоить. Он, кажется, задремал.
Стирая с лица пот, я взглянул в зеркало. Разумеется, подбородок мой был в пуху.
Я схватил пальцами сразу несколько тощих пушинок и бросил их на пол. На том месте, где были пушинки, появились отверстия и ощущение, что меня кто-то тыкнул в то место иглой. А из дырочек показалось по капельке крови.
Я задумался и оглядел сына. У него были точно такие же покрасневшие пятнышки, а кой-где вновь возникли пушинки.
Я взглянул и на жбанчик, в котором вчера было Манькино молоко. Жбанчик был безнадежно испорчен — он весь зарос пухом, особенно изнутри. Видать, эти гусиные перья имели столь чудное свойство, что, будучи съеденными, прорастали откуда бы ни было… Манька вволю наелась их в сараюшке, мы попили Манькиного молока и начали обрастать пухом.
“Интересно, — подумал я, глядя на жбанчик, — если даже продукт Манькиной переработки привел к столь печальным последствиям, то что происходит сейчас с Манькой и прочими поедателями перьев? Ведь они ели их непереработанными, так сказать, в живом виде?
Я помазал зеленкой сынишкины и свои ранки от выдернутых пушинок и позвал Владика на разведку.
Идея была встречена с энтузиазмом. Мы выступили по тропинке, ведущей к Володиному дому, и пока добрались до оврага, как всегда вымокли до невозможности. Здесь мы коротко посовещались и высунули головы из травы.
Вдоль оврага ходила какая-то куча перьев, похожая на павлина с одной стороны, и на чудовищного Бармалея с другой стороны. Я прицокнул от удивления: вот так Манька! И что с тобой сейчас будет? Не рыба, не мясо; не гусь, не овца; так и будешь ходить на посмешище всей деревне! Словно в ответ на мое замечание Манька грустно проблеяла.
Мы с сынишкой подставили руки-трубочки к нашим глазам и, как будто в бинокли, внимательно осмотрели весь дом и сарайку-гусятник. Нигде никого не было видно. Но шум, доносящийся от гусятника, говорил, что там происходит чего-то неладное.
Мы оставили наше укрытие и решительно двинулись через овраг… И в это же время из лежбища-сараюшки показалась процессия иностранцев. Но на что же они были похожи! Не успевшие обзавестись настоящим гусиным убранством, со ссадинами и царапинами от Манькиных вездесущих рогов, они шли друг за другом, не глядя по сторонам, и надменно молчали.
Буквально секунду назад вся округа была переполнена этим их гомоном и, вдруг — мертвая тишина. Я подумал: “Уж все ли ладно с Володей и Таней? Куда они это запропастились?!” Но тут же увидел, что Вова здоров и выглядывает из окна…
Он подергивал правый реденький ус, и при этом рука его совершала движения, какие бывают, когда человек что-то выдернул и бросает, бросает подальше куда-нибудь в сторону то, что выдернул…
Иностранцы же — все тринадцать — были явно настроены на отбытие; были чем-то обижены и старательно демонстрировали эту обиду. Они игнорировали все вокруг, словно не замечая ни нас с Владиком, ни Володю, выглядывающего из окошка, и уж тем более козу Маньку в овраге. А видели лишь тропинку, ведущую их к воде. И то видели с явным неудовольствием: вот дойдут до воды, а там хоть и тропинки не будь.
И вот первый из них ступил в воду, свернул шею набок и замер от восхищения перед любимой стихией. Потом он подвинулся и дал место следующему, чтобы тот тоже мог самовыразиться через любовь к камышам и презрение ко всему, что осталось на суше.
Остальные стояли и ждали своей очереди.
И вдруг они разом загомонили, бросились в воду и тут же у берега принялись окунаться, потряхивать ручками-ножками и превращаться в гусей. Самые нетерпеливые колотили по воздуху крыльями, на которых видны еще были не успевшие вылинять пальцы, и пытались взлететь.
А то, что их так напугало, уже с громким блеяньем приближалось к реке. Разумеется, это была коза Манька. Я хотел ухватиться за привязь, которая волочилась за ней, но не успел.
Гуси тоже как следует не успев принять птичий вид, удирали от Маньки по мелководью.
Манька прыгнула в воду, какое-то время ее не было видно совсем. Потом она вынырнула на поверхность, но здорово измененная. Теперь она была больше похожа на водоплавающую, чем на дойную козу. С каждым следующим погружением она все более охорашивалась, а ее блеянье становилось похожим на резкий гусиный крик.
С этим криком она и отправилась догонять удирающую от нее стаю.
Я пошел по тропинке к воде и подобрал привязь — все, что осталось от Маньки. Напоследок мы с сыном увидели бабкикатину козу уже в воздухе. Она, видимо, догнала в камышах иностранцев и вынудила их взлететь. Над деревьями появились четырнадцать тяжело машущих крыльями разномастных гусей. Последний, четырнадцатый, был заметно пушистей других и махал крыльями чаще и тяжелее, но не отставал и пронзительно верещал. И все они и исчезли за облаками.
Мы с Владиком зашли в дом. Положили перед Володей веревку и выразили сожаление по поводу дезертирства козы. Володя кивнул головой и сказал, что все видел: “Бессмысленное животное, захотело гусыней стать… Вот бабуся приедет…” И замолчал, видно, понял, что даже бабуся не в состоянии сейчас вернуть Маньку.
— А у вас у самих как? — спросил я о событиях происшедших без нас. И рассказал, как после Манькиного молока квасной жбанчик у нас стал похож на гусенка.
— У меня тоже пух был — повыдергал. Светка Манькиного молока не пила и окрошку не ела — у нее обошлось. А вот Тане пришлось перышки повыдергивать, а то тоже, как Манька, в гусыню бы превратилась: наелась вчера у них зелени, — отвел глаза в сторону наш Володя.
— А квасница? — припомнил я главное. Вова только махнул безнадежно рукой:
— Пропала квасница…
Мы простились с Володей и отправились восвояси: ни кваса, ни молока в этом доме для нас больше не было, а всему виной была взбалмошная Манька.

Автор — Анатолий Скала

.




Похожие сказки: